Сергей Кубрин – Виноватых бьют (страница 33)

В штабе – никого, лишь дежурный солдатик с красной повязкой на плече. Выходной день, но, будь добр, смотри в оба.

– Товарищ сержант, – попытался, – вы к кому?

Алиев записался в журнале и, молча указав наверх, добился прохода, убедившись, до чего легко всё-таки и просто нести свой срочный крест.

Канцелярская пыль до потолка, полумрак. Шаг в сторону, и скрип до нутра, прямо – того гляди, провалишься. Постучался, разрешили войти.

Комбриг разглядел, моментально потребовал сесть. Чего ты стоишь, в ногах никакой правды; как будто правда – там, в заднице. Шапку на колени, кокарду теребит, холодная звёздочка, а пальцы – потные.

– Ну, здорово, что пришёл, – совсем уж по-простому сказал полковник. – Надумал, что ли? Правильно, раз так. Я тебе сразу сказал: дело хорошее. Нечего и думать. Строитель из тебя неважный, конечно. А вообще, – задумался, – почему это неважный. Нормальный строитель. Но солдат – однозначно лучший. Надумал, значит. Молодец.

Алиев, согнувшись, не смел головы поднять, в глаза посмотреть. Куда-то в никуда, в сторону, подбородок вниз, виноват – исправлюсь.

– Прапорщиком тебя сделаю. Прапорщиком-то – знаешь как хорошо? Ты парень рукастый, на склад определю. Ты мне скажи вот, Алиев, хорошо же, честное слово, родине служить? По контракту – сам бог велел.

Алиев, не сказав ничего, глаза поднял и сам поднялся. Комбриг уже чайник включил, вода забулькала, и верно запахло табаком.

– Мне домой хочется, – не соврал сержант, – не буду я.

И выбежал безответно. Шапку уронил, пнул – пролетела, пронеслось.

Он бежал по территории части, не замечая ни редких встречных офицеров, ни случайных одиноких солдат. Пуговицы расстёгнуты, китель нараспашку. Бум-бум по асфальту, и сердце ударом зараз.

В располаге – тишина. До отбоя полчаса.

– Рота, становись! – закричал, и чуть не обнял испуганного Бреуса.

И в голове крутилось: домой, домой, домой.

Клянусь

– Я, Манвелян Михаил Георгиевич…

– Я, Ципруш Николай Иванович…

До присяги два дня, а никто не может. Ну, как же так, опять наизусть.

– Чтоб от зубов! – настаивал Горбенко.

Заперлись в «ленке», и давай по кругу. Солнце слепит, и декабрь не признаётся, и по-прежнему хочется чего-нибудь сладкого, а не это вот. Да как же, в самом деле.

– Товарищ сержант, а что значит «торжественно присягаю»?

– То и значит, – не знал, как объяснить Горбенко, – дальше там читай.

– «Клянусь строго выполнять приказы командиров».

– Это самое главное. Теперь без листочка.

Манвелян зачем-то встал и попробовал. Не получилось. Только имя своё помнил – хорошо, хоть что-то.

– Оценка «два»! – Горбенко шибанул кулаком по столу, но не со злости, а по привычке.

Хоть два, хоть единица. На следующий год не оставят.

– У вас ещё строевая, – напомнил. – Торжественным маршем. Песню-то не забыли?

Песню знали, с песней как-то проще. Идёшь себе, поёшь, ни о чём не думаешь. Только в ногу чтобы и под бой барабана. Обещали живой оркестр, настоящих военных музыкантов.

Ципруш мог бы и сам. В детстве он окончил музыкальную школу по классу фортепиано и умел, например, исполнять «Канон» Пахельбеля и «Дикари» Рамо. Но тут хоть стой, хоть не стой. Желательно стой, потому как «не плачь, девчонка», и «гордо шелестят знамёна», и всё в таком духе, что упасть никак нельзя.

Манвелян, закрыв глаза, шептал, спотыкаясь на каждом слове. Не справился, и прочитал заново, и понял, что ничегошеньки не получается. Стихи бы какие-нибудь – да, пожалуйста, а про невозможное «клянусь», про «народ» и «конституционный строй» – ну, никак нет, честное слово.

– Проверь меня. Ещё разок, и всё.

Отставить панику, неважный трёп. Не примешь присягу – может, домой отпустят. Зачем ты такой, если поклясться как следует не готов.

– Хуй там плавал, – вмешался Бреус, и рассказал, что в руках будет красная папка, а внутри пропечатанные слова. – Можно, короче, не париться.

– А чего же тогда?

– Армия, – пробубнил, словно кто-то мог забыть, где они и что с ними.

Заебать солдата – святое дело, солдат всегда обязан чем-то заниматься. Иначе мысли дурные, дела шальные.

– Товарищ сержант, – рискнул Манвелян.

Горбенко покачал головой – никак нет, и дал очередную команду. Форма одежды номер пять, шапка и бушлат.

Ковыляли строем, нога в ногу. И как бы «полки идут стеной», а по факту не пойми чем.

– Не стеной, а хреном, – кричал сержант.

Выбивалась первая шеренга, вторая отставала, замыкавшая четвёрка вовсе шла как придётся: гражданской развалочкой, лёгкой похренушкой. Осталось руки в карманы и сигарету в зубы.

– Горбенко! – раздался голос ротного, и сержант подорвался как ошпаренный. – Они у тебя что, первый день живут?

Между службой и жизнью – никакой разницы. По крайней мере, сейчас вот. Тот же подъём и тот же отбой, вечный шаг вперёд навстречу, привычные удары – ни за что и просто так, никакого смысла, но зачем-то, зачем-то – и непонятно, почему.

– Шарму не хватает, товарищи солдаты! – протаранил Калмыков.

Он следил из окна своего уютного кабинета и, наверное, потягивал кофеёк с чем-нибудь непременно вкусным и съестным, и, скорее всего, курил, сколько пожелает, и вообще не представлял, до чего же, до чего. А они, а они. Ципруш ногу подвернул, у Бреуса визгливо ныла спина, Манвелян кашлял как сволочь, отчаянно и громко.

– Какого ещё шарму, – пробубнил Горбенко, – шарму ему не хватает…

И солдаты, само собой, тоже не догадывались.

Команда «счёт», руки по швам. Голову наклони, и давай – поехали.

Калмыков не выдержал, спустился со своих кабинетных высот на солдатскую грешную землю. Он ждал, пока рота расхреначит плац, но плац – целёхонький, как ни старайся.

– Шарму, товарищи солдаты! Больше шарму!

Он так и говорил «шар-му», и каждый второй непременно думал про шаурму, каждый какой-то – про шаверму, кому как больше нравится.

– Товарищ капитан!

– Отставить! – не выслушал Калмыков, и объяснил как-то очень уж понятно: – Родители ваши приедут, родственники там, друзья… Вы чего же позоритесь?

И рады бы, видит бог, но с позором проще, чем без. Не краснеть от стыда – большое дело. Вспотевшие, угоревшие, потому и красные – всё равно зелёные.

Ципруш старался как никогда. Спину выпрямил, ногу тянет, подбородок выше головы. А всё равно одни расстройства. Ротный даже сам прошёлся несколько метров, да встал, как только солдаты распознали значение невиданного раньше слова.

Повернув голову к всесильному кубанскому солнцу, Калмыков прищурил правый глаз и улыбнулся. Вот такого вот шарму не хватает: счастье, слёзы вопреки, и чтоб веко дрожало, и губы тряслись.

– Понятно?

Более чем, подумал каждый, но каждый подумал о чём-то своём.

День стремительно прошёл – ну и нафиг он пошёл. Завтра будет день опять – год гражданки не видать.

С вечера готовили форму, не успели, правда. Ходили утюгом: воротник, манжеты. Карманы не топорщатся? Щётку мне дай, не блестят! Загудели всеми голосами. Горбенко наблюдал и сам неспешно подшивал свежий воротничок.

– Присягу все помнят?

– Так точно! – протарабанил Манвелян, а сам свинтил в бытовку – не успеваю, товарищ сержант, ещё ветошью пройтись и пуговицу пришить.

Отменили утреннюю пробежку, а вместе с ней и законную декабрьскую жару. Тяжело назревало небо и требовало поскорее начать.