Сергей Кубрин – Виноватых бьют (страница 29)

Калмыков посмотрел на неё. Кажется, всё поняла. Жену офицера не проведёшь.

– Только не говори, что опять, – и впрямь поняла.

– Да-да, это последний раз, но сейчас – прямо нужно, больше некому. На месяц всего или на два – как пойдёт. Но я постараюсь. Ну, нормально же всё, правда?

Встала и ушла, закрылась в комнате. Очередную командировку она могла, конечно, вынести – но чтобы так скоро? Только с одной справилась, а теперь другая. А если там чего, а у неё ребёнок, и вообще, разве можно так.

Он стоял возле двери и слушал. Приоткрыл; сказала – уходи. Вернулся на кухню, налил коньяка, лимон брызнул.

Приближался Новый год, а ничего не менялось. Никакого праздника, вечный нескончаемый долг.

Минут за сорок до – накинул бушлат, поправил шапку, и мокрый снег расцеловал его грубое капитанское лицо.

– Отставить радость, – рычал сержант Горбенко, – рано, ра-но!

По слогам и в точку.

– Ну одну конфеточку, ну товарищ сержант…

В центральном проходе выставили столы. Ленкомната опустела, в каптёрке больше ничего. Каждому по два мандарина, сержантам – четыре. Бутылки с газировкой в стройном ряду, сладости в пластиковых тарелках.

– Бреусу не наливать, – хохотали солдаты.

Ждали, и дождаться не могли. Горбенко обозначил: как появится – сразу сядем, а то сожрёте всё, как и не было. Президент не появлялся, хоть луч прожектора широко светил на белой стираной простыне.

Зато Калмыков появился.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – протаранил дежурный по роте.

Товарищ капитан дёрнул головой. Горбенко подорвался и проследовал за ним в служебный кабинет.

Солдаты шептались и не решались. Мандарины смотрели на них спело и сочно. Команды не было, никого не было.

– Может, по одному хотя бы? – предложил Манвелян.

– Да хрен знает, – размышлял Ципруш.

Молчали, думали, боялись.

Сержант Горбенко, матерясь неслышно, вышел на взлётку и прогремел, как в последний раз:

– Десятая рота! Построение на центральном проходе! Форма одежды – пять. Рядовой Бреус, открыть оружейную комнату. Учебная тревога – нападение на штаб!

Вместо жестяных кружек зазвенели приклады, и тяжёлый топот заглушил сторонний шум.

На белом-белом экране появился президент. Он что-то говорил, но никто его не слышал.

Мальчики, подъём!

Рядовой Ципруш получил из дома посылку. Он шёл уверенным командирским шагом по центральному проходу и почти торжественно нёс коробку, намертво обтянутую скотчем.

Накинулись без разрешения. Разорвали в клочья, достали всё, что можно и нельзя: дезодорант, варёную колбасу, зефир в шоколаде.

– Да подождите вы… – просил Ципруш, но ждать никто не собирался.

Делили поровну, ели быстро – чтобы не спалиться.

– А это чего? – не сразу понял Бреус, обнаружив на дне пачку презервативов.

Ципруш выхватил и спрятал в наружный карман хэбэшки. Весь красный и зелёный.

– Ты кого тут собрался? – хохотали солдаты. – Тебе зачем?

– Это брат, – оправдывался Ципруш, – шуточки за двести.

Колбаса и без хлеба улетела быстро – ничего не осталось от домашнего подгона за каких-то полчаса.

Дневальный дал команду строиться. Повылетали на взлётку, запах гражданской еды кинулся вслед.

Сержант Горбенко от нечего делать проверял внешний вид. Смотрел чистоту подшивы, черноту берцев.

– Кантик почему не бритый?

Рядовой Манвелян бросил виновато, что не успел. И плечами дёрнул, подтвердив собственную беспомощность.

– А пожрать ты успел? – накинулся Горбенко. – Колбаса где?

С сержантом не поделились, не вспомнили даже. Захавали, как суки, честное слово. А того не проведёшь – всевидящий и всезнающий. Настоящий, короче.

Наказать – святое дело. Форма одежды номер пять. Пять километров по лесополосе. Бежали строем, дышали через одного. Бреус отставал, Манвелян говорил, что сдохнет.

– До блевоты будем! – не шутил Горбенко. – Чтобы знали!

Халявная жрачка не спешила выходить.

На третьем километре Ципруш сдался. Он встал, хватился за какой-то тополь и харкнул кровью.

– На месте! – скомандовал Горбенко.

Кровь живая и розовая, Ципруш – тоже живой, но бледный. Кое-как добежали.

Сержант не умел прощать, но верил в справедливость.

– Это жадность ваша! – говорил он. – Отравились вы, сучата! Вот теперь дохните.

Но никто, кроме Ципруша, не умирал. На вечерней поверке признался, что кружится голова, и температура, кажется, и опять закашлял, оставив в сухой крохотной ладони смачную кровяную жижу.

В лазарете дали таблетку от всего – пенталгин или вроде. В госпитале подтвердили, что пневмония. Двусторонняя.

– Ничего, – провожали с завистью солдаты, – отдохнёшь.

– Там телевизор, – рассказывал Бреус, – и медсёстры.

Кровь розовая, а медсестра – белая. Одна медсестра. В халате.

Утром она говорила «мальчики, подъём!», и нежно включала в палате свет, и не требовала ничего, кроме «поскорее, пожалуйста», «проходите, пожалуйста», и всё такое. Ничего, кроме долгих провожающих взглядов.

– А как вас зовут? – спросил кто-то.

– Людмила, – сказала медсестра и улыбнулась по-человечески.

Ципруш, кажется, выздоровел сразу. Точнее, заболел. Под сердцем что-то сжималось и разжималось, как только. И полы сверкали, чистые-чистые. Мыл с удовольствием, лишь бы рядом покрутиться да подольше.

– Спорим, она мне даст?

– По морде разве что, – гоготали пацаны.

– Ну, спорим? Спорим?

Ципруш – не самый красивый, но добрый. Длинный какой-то, худой и несуразный. Обожал спорить и не любил проигрывать. Забились на две сигареты.

До темноты подмывался в туалете, нюхал подмышки. Дезодорант запрещён – и остался в располаге, а тут лишь стиральный порошок. Натёрся кристалликами «Мифа» или чего-то там, подышал в руку, убедился, что свежо. Молодой и счастливый, рядовой рядовой.

На вечерние процедуры пришёл как новенький. Черепушка бритая блестит, глаза горят духанские.

– Раздевайся, – сказала медсестра.

Не сказала даже – потребовала. Ципруш топтался на месте, не решаясь. Он как-то иначе представлял, не так вот сразу, по крайней мере. Но всё равно потянул за края белуги, запутался в рукавах.