Сергей Кубрин – Между синим и зеленым (страница 22)

Но оправдываться не собираюсь, потому что мать права.

– Ему в садике будет лучше.

– Даже если так, надо спросить Гришу.

– Надо спросить Гришу? Ты послушай себя, сыночек, ты себя послушай. А лучше самого себя спроси, как ты планируешь жить дальше?

– Нормально планирую.

Разговор не нравится ни мне, ни матери, но иногда приходится говорить, пока не кончатся слова и не останется ничего, кроме правды.

– Планирует он. У тебя ребенок, а ты не пойми где шляешься.

– Я работал.

– Работал он, рассказывай, ага. Давно ли у вас опять начались пьянки на работе?

– Могу же расслабиться.

– Не можешь! – топает ногой. – Не мо-жешь! – шипит она, не позволяя властному голосу вырваться и разбудить Гришу. – Теперь не можешь! Теперь ты должен учиться быть отцом!

– То есть ты считаешь, что я плохой отец? – завожусь не с пол-оборота, а по праву, словно отец я самый лучший, а в тройке по математике виноват учитель.

– По-моему, ты сам знаешь, – добивает мать.

Судорожно хватается за тряпку и начинает протирать стол, смахивает пыль с покошенных дверок навесных шкафчиков, сыплет в ржавчину раковины бестолковый порошок – нам ничто не поможет, мы просто должны замолчать.

– Разумеется, – соглашаюсь, – все знаю. Думаешь, мне это все нравится? Думаешь, мне безразлично? Может быть, я виноват, и все такое. Может быть, из-за меня все так получилось. Но я люблю ее, понимаешь? Я ее всегда буду любить!

– Помолчи!

– Не помолчу! В жизни всякое случается, но это временные трудности. А ты устала. Мама, помоги. Мама, посиди с Гришей. Мама – одно, мама – другое. Если невмоготу, не приходи. Я сам разберусь.

Она швыряет тряпку в мусорное ведро и говорит:

– Воспитала, кого я воспитала, Господи. Кого я воспитала…

Закуриваю прямо в кухне. У меня припрятана пачка за хлебницей. Мать выключает свет, осторожно прикрывает дверь, которую давно пора смазать, потому что хрипит и скрипит и вот-вот развалится, как вся моя жизнь.

– Дурак, – добавляет она.

Курю в форточку. Зрелая ночь никак не пройдет. Все тянет и тянет смоляной тоской, и звезды на этом густом полотнище блещут совсем не к месту, почти как редкие слезы на щетинистом лице взрослого мужика.

3

Я докладываю, что в ходе ночных отработок проверялись ранее судимые, а также лица, ведущие антиобщественный образ жизни. В подтверждение сую восемь рапортов и несколько объяснений от жульбанов местного разлива.

Бумаги аккуратно подшиты белой канцелярской ниткой в четыре дырки, сквозь которые пробивают редкие осенние лучи. Преломляясь, сверлят они мясистое лицо начальника, поглаживая мохнатую опушку усов и разрешенную по статусу густую бородку.

Полковник долго вчитывается, хмурясь, почесывая переносицу – никак не разберет мой угловатый почерк. Выгнет шею, прошепчет, выдергивая знакомые слова из контекста невыдуманной истории.

Сегодня я бледный, а предвкушение от скорой прокачки вовсе желтит и зеленит, пошатываюсь, повторяя движение часового маятника, прикованного к стене.

Начальник спокоен.

– Ты – молодец. У меня к тебе вопросов нет. Но результата тоже нет, ты понимаешь?

– Товарищ полковник, я разберусь.

– Я еще раз повторяю: мне нужен результат! Результат! Мне нужен результат, – говорит он механически точно и сдержанно. – Я понятно объясняю?

– Так точн…, тарищ полков… – б урчу, сглатывая окончания, спаянные слюной трепета и страха.

– Сколько ты служишь? Скажи мне, сколько ты служишь? – повторяет, словно с первого раза бывалый опер не поймет.

– Почти десять лет.

– Почти десять лет. Очень хорошо. Так вот, послушай. Если найдешь детей, я тебя начальником розыска сделаю. Понял меня?

Я киваю.

– На самом деле, у нас есть перспектива. Мы сейчас проведем обыски. Скорее всего, кое-что узнаем. Мы доложим к вечеру.

Полковник молчит, и кажется, что сейчас, преклонившись перед заслуженным опытом и почетной выслугой, скажет: «Свободен. Занимайся».

– А где твой Гнусов?

И он тут как тут.

– Товарищ полковник! Разрешите, товарищ полковник? – уверенно бьется в косяк здоровым кулаком и, не дождавшись одобрительного кивка, вступает в разговор.

– Вот он, – хмыкает начальник.

И здесь начинается та физическая близость, о которой не принято говорить за стенами типичного отдела полиции.

Ладно, Гнусов, раздолбай и халявщик, но я же опер с десятилетним стажем, отличник боевой и служебной подготовки, и мы оба терпим невозможный, почти интимный офицерский кач.

– Вот у тебя есть дети? – кричит он Гнусову.

– Никак нет, – с непонятной гордостью и одновременной радостью отвечает Леха.

– Плохо, Гнусов! Стыдно! А у тебя?

Киваю спокойно, потому что за последние двадцать минут это единственный положительный ответ, который я мог дать руководству.

– И что ты думаешь?

– Я думаю, мы справимся.

Мы должны справиться, товарищ полковник. Мы обязательно справимся, потому что не бывает таких пропастей, откуда мы не выбрались бы с Гришей. Хотите, расскажу о сыне – мой сын вам всем покажет. Вот как полетит в космос, как помашет рукой в прямом эфире, как передаст мне привет и скажет: «Папа, папа, папа…», вот посмотрим тогда, вот тогда посмотрим.

– Только попробуйте не найти.

Получив блаженную дрожь, курим в подсобке.

Я говорю про цыганский поселок, накидываю план совместных действий, где первым пунктом – осмотры, а во главе спецгруппа. Звоню операм из областного главка, нужна будет помощь, и все в этом роде.

– Одни-то мы не справимся.

Надо вооружаться, идти к следакам за неотложным обыском, начинать работать – получать этот самый важный в нашей жизни результат.

– Я тебе говорю, мы их накроем.

– Угу, – кивает Гнусов, – накроем.

– Главное, чтобы дети… ну, ты понимаешь.

– Понимаю, – говорит, – главное, чтобы дети.

Я привык, что Гнус работает без нужной оперской пылкости, но все равно психую.

– Ты вообще собираешься работать?

– А тебе какая разница? Предложили должность начальника – и ты сразу решил умничать?

– С чего ты вообще?..

– Да я все слышал. Тоже мне, начальник розыска. Хах.