Сергей Кубрин – Между синим и зеленым (страница 19)

Иногда он жутко нетерпелив, но его можно понять. Очередь движется медленно, и типичные мамаши начинают потихоньку психовать.

– Уважаемая, – кричит одна, – а можно побыстрее? Мы с детьми!

– Все с детьми, – отвечает билетерша.

– Все, да не все! Что вы себе позволяете?

Мамочки норовят устроить скандал. Гриша внимательно следит за разговором и, кажется, совсем забыл о тигре.

Я не хочу, чтобы он слушал ругань.

– Нравится тебе Плюха?

– Нравится, – отвечает Гриша, – мы с ней рисуем и поем. Хочешь, споем?

– Ну, давай, конечно.

Поет он, скорее всего, неважно. Бабушка говорит, не попадает в ноты. А я думаю, поет Гриша лучше всех. Что он там курлычет, не могу понять: то ли про мамонтенка и синее море, то ли иностранное что-то. Откуда только слова знает.

Кто-то в очереди оборачивается и, приметив заботливого отца, приведшего любимого сына на субботнее развлечение, глубоко и пристально улыбается, а я, нерушимый, продолжаю смотреть сквозь.

Может, от неожиданного моего мужского равнодушия улыбчивая мамаша выходит из себя. Кажется, еще чуть-чуть, и вся очередь услышит, куда нужно идти нерасторопной билетерше. Гриша прекращает свое не самое лучшее пение и снова таращится на женщину. Голос у той противный, без того тошнит, а тут еще бабий визг.

– А почему она такая ругливая, пап?

– Да нравится ей, – отвечаю и все стараюсь заболтать сына. – Каких мы с тобой животных увидим?

Гриша начинает перечислять всех известных ему зверей, от кошки до верблюда. Вообще он достаточно смышленый. Я знать не знал, что ему известно о существовании верблюдов. Хотя, наверное, ничего особенного в верблюдах нет. Я, по правде говоря, не знаю, что и в каком возрасте должны знать дети. Но, скорее всего, мама опять смотрела кабельное и что-то ему рассказывала.

– Кошка говорит «мяу», – рассказывает Гриша, – собака – «ав-гав», корова – «муу»… а верблюд как говорит?

– Верблюд?

И не знаю, что ответить.

– Не знаешь, – удивляется сын, – ты правда не знаешь?

Наверное, я должен знать ответы на все вопросы. И я выдаю на ходу:

– Верблюды трещат. Как трещотки.

– Это как? Тррр?… Тррр?… – спрашивает Гриша, – не выговаривая пока коварное «р».

Он все перечисляет животных. Мне приходит смс-ка, и я прикрываю экран.

«По ходу, сегодня рабочий день. Но это неточно».

Я наскоро удаляю сообщение. Кто бы сомневался, что меня лишат выходного. Набираю «ок», но вместо краткого согласия выходит то «около», то «Оксана».

Только прячу телефон, как снова дрожит. Я даже по вибрации чувствую, что звонят с работы. Ну, то есть я, конечно, ничего не чувствую, просто восемь из десяти звонков мне поступает из отдела. Два других остаются за матерью.

Я киваю и угукаю – принял, говорю, есть, сейчас буду. Трудно спорить с руководством, от которого зависит твоя более или менее финансовая стабильность.

Гриша таращится и, кажется, все понимает.

– Сынок, – говорю, – ты это, тут такое дело…

Он кивает и уже готов развернуться, чтобы идти домой. Отцепил руку и поплелся к бордюру под предлогом разборки с развязавшимся шнурком, а сам до того раскис, до ожидаемых пробивающихся слез.

– Ты куда собрался? – спрашиваю.

– А ты куда? – хнычет Гриша.

– Я? Я-то никуда, с чего ты взял?

Смотрит недоверчиво, наматывая шнурки на палец.

– Что у тебя там?

– Ничего.

– Гриш, я никуда не собрался. Но сейчас я позвоню бабушке. Хорошо?

– Зачем бабушке? Не хочу.

– Вы пока в очереди стоите, я туда-сюда. Мне в одно место надо сгонять.

– Опять с бабушкой, – хнычет Гриша.

– Полчаса времени. Договорились?

Молчит и всхлипывает чуть слышно.

– Григорий, – говорю я как можно серьезней, – что за хныканья? Ты же мужчина! – И Гриша клонит голову.

Мне некуда деться. Я должен работать и зарабатывать, потому что у сына должно быть будущее.

Стоим ждем бабушку. Очередь растворилась, и прежде многоголосые женщины уже хихикают перед клетками, придерживая за болоньевые капюшоны избалованных детей. Гриша сидит на бордюре и завязывает в узел длиннющие уши бесформенного Плюхи. Надо сказать, чтобы немедленно поднялся, отморозит все что можно, хуже – начнет болеть, и придется думать, как справиться с детской простудой. Но сейчас я виноват и должен либо молчать, либо исправлять ошибки.

Телефон разрывается, и надо бежать.

2

– Бухал, что ли? – спрашивает Гнус, мой напарник по сектору. – А чего не позвал?

– Че-то втихую решил.

Гнусов каждый вечер находит достойный повод, чтобы опрокинуть одну-вторую и, если позволит доброе оперское сердце, третью. В прошлую пятницу он праздновал, например, очередное раскрытие, когда пришлось рапортовать об использовании боевого ПМ, во вторник ловил градус по случаю высадки из ИК нашего старого клиента по кличке Мирный, который делает определенную статистику отделу уголовного розыска своим неугомонным воровским поведением.

– Какой повод?

Расскажу, что праздновал – ну, скажем, день рождения матери. Признаться бы, что пил просто так, потому что хочется настоящего пьяного одиночества, но нельзя – начнется понятный дружеский разговор, типа нужно учиться жить, и все такое, брать себя в руки, идти вперед. Проходили – знаем, но когда проходим заново – учимся опять.

«Личному составу отдела полиции срочно собраться в кабинете у начальника».

Мы гоним на планерку. Что-то случилось в нашем беспокойном районе, раз подняли всю полицейскую братию.

Начальник орет: мы ни черта не делаем и попросту получаем деньги. Избитая бодяга. Главное в нашей работе – сразу получить люлей. Гнус говорит, после отмены компенсации за ненормированный рабочий день утренний прессинг – единственная стимулирующая выплата, как залог успешного выполнения поручений.

Гнусов любит потрещать. Вообще, неплохое качество для оперативника.

Мы примостились на заднем ряду. Леха стал рассказывать о новой подруге, которая сдалась после первой встречи.

– Тихо ты, потом расскажешь.

– Отвечаю, такая бомба, ты в жизни таких не знал. Вовсю долбили участковых за плохие показатели.

– Раскрываемость упала, выявлений по нулям! А мы еще удивляемся, почему? Почему? Вот кто мне скажет, почему? – зверьем грохочет наш старый полковник, и я думаю, как там Гриша в зоопарке, смотрит ли уже на тигра.

Одна за другой поднимаются головы бедных полицейских, клонящиеся от неизбежного командирского разбора. Я понимаю, рано или поздно отчитается каждый участковый, и дойдет очередь до оперских бездельников. Спрятаться бы в клетку и дожить в ней до льготной пенсии. Ходите-смотрите, подбрасывайте украдкой кормежку, фотографируйтесь даже, мне не жалко.

– Я еще раз повторяю! Кто! Кто мне ответит?

– Ответишь? – толкаю Гнусова.

– Вот еще, – жмется он.

– Может быть, Гнусов знает? Гнусов!