Сергей Кравченко – Золотая середина. Кривая империя – VI. 1761—1856 (страница 3)
– С иностранными послами обходился без церемоний.
– Трубки курил непрестанно.
Во всех этих пороках легко узнается великий дедушка Питер, а вот нет! – нам не нравится! Питеру за это – медного всадника, а Пете меньшому – медным канделябром по башке!
Укокошить Петра следовало безотлагательно. Если бы собирались разводить демократии, то тогда, пожалуй, его еще можно было подержать в Ропше, погонять по соловкам и пелымам, а там уж и заморозить. Но мы собрались возобновить Империю, а значит, приходилось Петра кончать среди первых имперских дел. На это ушла всего неделя. 6 июля Екатерина, «пребывая в совершенном отчаянии», обнародовала сообщение, что бывший император от усердного сидения на троне заболел тяжким геморроем. Так он трудился за нас с вами, что протер казенное место до крови. Екатерина конечно послала ему врачей иноземных, лекарств импортных, еды диетической, но ничего не помогло. Скончался Петр от задней болезни мгновенно, как от маузера.
Кино продолжалось в Сенате. 8 июля Никита Панин зачитал свое мнение, что, хотя и полагается Императрице проводить мужа в последний путь до Невского монастыря, но лучше не надо. «Великодушное ее в-ства и непамятозлобивое сердце наполнено надмерною о сем приключении горестию и крайним соболезнованием о столь скорой и нечаянной смерти бывшего императора…».
Екатерина для виду поломалась, но с третьего, коллективного захода Сената согласилась свое сентиментальное намерение отложить.
Как же в домашних условиях изготавливается летальный геморрой? Историк, нашедший в своих трудах немало места для описания болячек и досад всех, при дворе сущих, вдруг закруглился фразой о насильственной смерти царя. И все. Существует множество художественных версий убийства, но нам они не интересны. Понятно, что убивала Петра шайка Орловых, что прихватили они с собой семеновский либо преображенский спецназ, что закололи, зарезали, зарубили, а скорее – затоптали насмерть своего господина. Куражились над ним, конечно. Сыпали казарменные шуточки и садистские матюки.
Но соль не в этом. Главный смысл действа состоял в его неизбежности, преднамеренности, оговоренности и обоснованности. Обоснованность состояла в имперских намерениях Екатерины, в ледяной решимости овладеть страной, в жестокой и циничной расчистке поля деятельности, настройке государственной вертикали, в безоговорочном исполнении имперского правила о единственности и абсолютной несменяемости власти.
Честно об этом сказать не решились, поэтому с первого дня правления Екатерины сочинялись бесконечные манифесты о том, какой Петр мерзавец, как он у тела Елизаветы «радостными глазами на гроб ее взирал, отзываясь притом неблагодарными к телу ея словами».
Эти манифесты сыграли свою роль. Страна одобрительно восприняла исполнение приговора, а в памяти народной Петр III навсегда остался моральным уродом.
Екатерина II Великая
Императрица взяла с места в карьер. Снизила цены на соль, запретила строить корабли, вновь затеянные покойным мужем, приказала взыскать деньги «розданные из казны», велела «тщиться, чтоб в коллегиях и канцеляриях судейские места достойными наполняемы были», и… заскучала. То есть указы она продолжала подписывать, но все это было не то. И только через две недели суконной дури, покусилась германская дева на главное.
Указ от 18 июля года гласил: «Мы уже от давнего времени слышали довольно, а ныне и делом самым увидели, до какой степени в государстве нашем лихоимство возросло: ищет ли кто места – платит; защищается ли кто от клеветы – обороняется деньгами; клевещет ли на кого кто – все происки свои хитрые подкрепляет дарами…». Тут я ставлю многоточие, потому что дальше следуют обычные, известные нам всем примеры и технологии. Екатерина же возмущалась ими с непривычки, свалившись с европейской луны. Она смотрела на гнусь и грязь широко раскрытыми глазами первоклассницы и не понимала, как такое до сих пор не запрещено. 1762
– Запрещено, матушка! Запрещено – да толку-то с того!
Чуть и вовсе не доконало чувствительную фрау донесение о том, что сам радостный и святой процесс народной присяги новой государыне был испоганен и проворован. Новгородской губернской канцелярии регистратор Яша Ренбер принимая присягу у посадской бедноты, с каждого присягающего брал «за это» мелкую денежку. Яшу устроили в Сибирь «на вечное житье». Эта формулировка оказалась роковой, – Яша жив поныне и будет жить вечно…
На 1 сентября назначили коронационный выезд в Москву. Спешно изготовили алмазную корону, – не носить же стильной даме мужицкую Шапку. Запасы лести, подготовленные на такой случай были слишком велики, и пришлось московской братии начать излияние еще по дороге. С 9 по 13 сентября, от села Разумовского синодские архиереи возносили грядущую начальницу до небес: «Будут чудо сие восклицать проповедники…» и так далее и тому подобное, на многих десятках страниц. Соответственно и медаль огромную отчеканили. На ее лицевой стороне как раз уместился «бюст» царицы, а на задней – целая толпа «представителей Российского отечества», курящих фимиамы, возлагающих жертвы на алтарь и проч. Обрамлялось все это великолепное безобразие гвардейскими надписями: «За спасение веры и отечества» и «Коронована в Москве, сентября 22 дня года». Забыли только «За освобождение Германии» написать. 1762
Народ был так рад, что немедленно вспомнил и стал навязчиво повторять в толпе и хмельных офицерских собраниях имя «Иванушка». И если бы это был обычный русский Иванушка-дурачок, то еще ничего. Но это был Иван Антонович Брауншвейгский – прямой потомок русского царского дома и законный наследник трона. И мужик к тому ж. Народ прямо желал выдать за этого законного мужика престольную, но сомнительную бабу. Таким деревенским способом народ хотел достичь династической гармонии. Екатерина в ночь переворота клялась народу в сочувствии и послушании и уже через день велела привезти Ивана из Шлюссельбурга в Кексгольм, поближе к Питеру. Принца умыли, приодели, Екатерина с ним беседовала, но желания соответствующего в ней не возникло. Тем не менее, она его устроила на мужнее ложе – холостым способом. Дело в том, что в Шлюссельбурге для Петра – он тогда еще в Ропше жив был – приготовили чистенькую, меблированную камеру с частичными удобствами. После Ивановых смотрин у Екатерины возникла временная неприязнь к мужчинам, и она отправила Петра к праотцам, а Ивана – на место Петра, в Шлюссельбург. Тамошние воспитатели должны были склонять узника к монашеству. При попытке освобождения Ивана следовало убить.
Партия освободителей обнаружилась немедля. В ней насчитывали от 70 до 1000 человек, – всё знатных особ, – одного даже звали Лев Толстой, а другого – Хрущов. «Дело было ничтожное», – писал Историк, и обошлось без казней. Однако Екатерина разволновалась. Она стала плакать в жилетку английскому послу Бэкингему (откуда сей? – не от Дюма ли? Нет, тот был герцог, а этот – граф, да и сто лет миновало с лишком). Бэкингем ее расхваливал, успокаивал и даже разослал по Европе послания с комплиментами просвещенной государыне.
Соответственно и государыня должна была вести себя в Европе культурно. Она одернула главкома Солтыкова, кинувшегося было воевать, велела потихоньку выводить войска домой.
Начало нового года было ознаменовано фейерверками и отставками фаворитов прошлого царствования. Генерал-адмирал М. М. Голицын после 60 лет службы убыл на покой с сохранением жалованья. На его место назначили цесаревича Павла Петровича, – он как раз испытывал тягу к игре в кораблики. Куратор Академии И. И. Шувалов после долгих унизительных ревизий отправился за рубеж подлечиться. Туда же послали канцлера Воронцова. Пострадало еще множество чернышевых, гудовичей, трубецких, губернских и синодских чиновников. В Синод и Сенат для присмотра тут же были вставлены Потемкин с Орловым. Бестужев и Панин утвердились совершенно. 1763
Усидевшие начальники были так рады новой матушке, что и работать нормально не могли, не созерцая монумента, воздвигнутого в честь спасительницы…
Вы замечаете? – это второй позыв монументальной пропаганды за два года. Только что убили Петра Федоровича, достойного золотой статуи, и уже жаждут созидать каменную или бронзовую бабу. Это при том, что Минина с Пожарским на Красной площади пока нет, Медного всадника у Невы не замечено, вообще ни одного памятника не стоит. И дело тут не в честолюбии Петра и его опасной супруги, – Петр сам отказался от скульптурных почестей. Это, братья, Империя наша переходит в новое качество. Она желает, чтобы ею управлял не просто Император, а Бог! – то есть субъект, при жизни достойный иконы, а лучше – привычного нашему уму языческого воплощения. Каменный столп, медный остолоп.
Сразу же в Академии у немца Штелина сыскалось 7 (семь!) проектов монумента. Варианты разнились экстерьером в зависимости от места установки. Наш академик Михайло Ломоносов надулся и велел обождать, пока и он не представит чисто русскую «инвенцию» памятника.
Но не все россияне прониклись входящим в моду культом личности. Сказались недоработки в деле борьбы с врагами народа.
Помните Ивана Мазепу? Так вот. С ним изменил нашей Родине переяславский полковник Федор Мирович. Он смылся к шведам, а жену с двумя детьми бросил на Украине. Спецслужбы придушить их не собрались. Вражья жинка с выводком поселилась в Чернигове у родственника, казачьего полковника Полуботка. И Полуботок не только не был разжалован за это в рядовые бандиты, но имел наглость явиться в Питер и притащить с собой весь змеиный клубок. Тут уж его посадили за другие дела. Мама наша Екатерина I по вдовьей скорби не стала топить Мировичей в Неве, а наоборот определила их в Академию! Те обнаглели окончательно, на уроки не ходили, жили в столице бездельно, промышляли неизвестно чем. Дальше – больше. Оба Мировича оказались офицерами, пролезли в свиту к Елизавете Петровне и, наконец, в году были уличены в измене. Тайная канцелярия дозналась, что братья переписывались с папой, мазепинским подручным. И опять служба недоглядела. Мировичи оказались в Сибири, но сын одного из них, Василий Яковлевич всплыл подпоручиком Смоленского пехотного полка, расквартированного в Питере. Очень он скорбел об утраченном «шляхетском звании», горестно скрывал свое «знатное родство». Наконец не выдержал и написал Екатерине ходатайство, чтоб ему вернули поместья, чины, честь и прочая, и прочая, чего не жалко. И очень удивился Василий, когда было ему в этих пустяках отказано. Тогда сирота озлобился, затаился и стал мечтать, как бы извести эту скаредную сволочь – Императрицу и весь ее синклит. 1735