Сергей Красиков – Возле вождей (страница 90)
Гусары «бриться пожаловали». За два метра до подхода предполагаемого посла, они одновременно вынимали из ножен сабли, перекрещивались ими, вскидывали «под высь», резко опускали до уровня подбородка и механически дергали подбородки в сторону приветствуемого лица.
Может, до пенсии пришлось бы военным рядиться в камзолы с павлиньими перьями, если бы в России не было двух напастей: внизу — власть тьмы, а наверху — тьма власти. Узнал о нововведениях Ворошилова Первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев, а узнав, решил подивиться — чого вин хочет? Продефилировал маршрутом посла мимо поедающих его глазами гусар, и на челе его блестящем не отразилось ничого. А коли не отразилось, значит, в блестящую голову вошли размышления, чого Климу подать: конституцию парадной империи или хрен с маслом. А так как ни того ни другого под рукой не оказалось, Хрущев изрек: «Лишнее это!» А если лишнее, значит, ндраву моему не препятствуй, и блажь была упразднена блажью. Очень разобиделся на друга Никиту Климент Ефремович, а виду Хрущеву не показал, ибо первой голове всегда виднее, как поступать голове второй. Однако и перед второй головой ой как много голов клонится. Явился Председатель Президиума в резиденцию. Поднялся на третий этаж на лифте и увидел, что пол лифта на три сантиметра не дошел до пола этажа.
Как это понимать? А понимать надо было как подготовленную диверсию: лифтер специально захотел, чтобы прославленный маршал зацепился ногой за пол, споткнулся и расквасил себе физиономию. И последовало:
— А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!
Ляпкиным-Тяпкиным в данном случае стал постовой, который непонятно о чем думает в то время, когда на вторую голову подготавливается диверсия. Следовательно, диверсионный лифт следует подвергнуть осмотру и ремонту, а пока они будут производиться, Председатель решил подремонтировать свое здоровье, и не где-то там, а в Сочи. Отдыхает. Прогуливается. Впереди и по бокам — резвые мальчики, сзади — прикрытие. Расчувствовалась вторая голова и запела: «Боже, царя храни!» — так проникновенно, хоть на амвон ставь.
А навстречу влюбленная парочка приближается:
— Дед, ты не поп? — интересуется кавалер.
Поперхнулся дед, слова поперек горла ребром встали, ни охнуть, ни продохнуть. Едва выдохнул:
— Что ты сказал?
А молодой петушок вредничает:
— Я спрашиваю, ты не поп?
У деда глаза расплакаться хотят от обиды, и уж тогда не кукарекать долго петушку.
Охранник, предвидя это, подхватывает хахаля под крылышко и шипит:
— Извинись сейчас же.
— Чего это я должен извиняться! — боченится петушок.
— Извинись, говорят, — наседает чекист. — Ты Ворошилова, Председателя Президиума Верховного Совета СССР, обидел. Представляешь, чем это для тебя может кончиться.
— Ты хочешь сказать, что этот сморчок — дед Ворошилов? Ну удивил! Ворошилов стройный боевой маршал. Подтянутый. Бравый. А этот…
— Приглядись, балда! — настаивает охранник. — Или всю жизнь жалеть станешь.
Присмотрелся петушок.
— Зина, — подругу спрашивает, — похож он на Ворошилова?
А Ворошилов бочком идет, бычком глядит и делает вид, что разговор его не касается.
Зина кладет подбородок на плечо хахаля, прикладывает руку козырьком — и в голос:
— Господи! Климент Ефремович, здравствуйте. Как чувствовать себя изволите?
А Ефремович все еще в прострации пребывает. Ибо не приучен ни с того ни с сего по мордасам получать.
— Климент Ефремович, — опамятовался кавалер. — Простите великодушно. Не признал. Клянусь честью, не признал. Извините.
— А, не признавши, можно обижать? — интересуется маршал.
— Нельзя, конечно же нельзя, — соглашается ухажер. — Да я ведь по случаю… Песня-то на молитву похожа… Ну и дернула нелегкая за язык!
Климент Ефремович вспоминает, сколько его самого дергал лукавый за язык, и смилостивился:
— На первый раз прощаю. Но впредь будь посдержаннее.
— Зарекаюсь! Зарекаюсь! — пританцовывает петушок. — Будьте здоровы. Пойте что хотите. Я удаляюсь. Я — молчок. Молчок. Молчок.
Климент Ефремович держит путь в гору, а на съезде с горы грузовая автомашина стоит. Снизу в кабине и кузове никого не видно.
«На тормозах ли она? — гадает впередсмотрящий, впереди идущий. — Не ровен час, не покатилась бы». И убыстряет шаги, чтобы первому подойти к грузовику.
Подошел. Поднялся на ступеньку. Заглядывает в кабину — мать честная, в кабине солдат девку под орех разделывает.
— На тормозах машина? — спрашивает служивый служивого.
— Иди на… — огрызается солдат. — У нас всё на тормозах.
Пока чекист проглатывал пилюлю, к машине подошел маршал.
— Кто в кабине? — интересуется.
— Так себе, — мнется гэбэшник.
Маршал решает лично удостовериться, как выглядит «так себе», и… кричит:
— Женись! Женись сейчас же. Обесчестил девушку и норовишь — в кусты.
Запишите его документы и проследите, чтобы женился. А то ищи ветра в поле…
Приняв столь важное государственное решение, Председатель Президиума спешит поделиться радостью с женой Екатериной Давыдовной и почти бежит к даче.
— Понимаешь, мать! — кричит от ворот. — Автомашину на дороге встретили. Поднимаюсь на подножку, а там, хи-хи-хи-хи-хи, солдат девку… — и рукой как саблей взмах делает. — Хи-хи-хи-хи-хи. Проверили документы. Жениться приказал…
— Что приказал? — подскочила над креслом хозяйка. — Да ты в своем уме? В своем уме, я тебя спрашиваю? А если не любит он ее, она его?
— Не любил бы, не стал… — резюмирует муж.
— Эхэ-хэ-хэ-хэ! А если тебе — забава, а ей на всю жизнь — мука мученическая? Разве можно так-то?
— Ты права, — соглашается маршал. — Так нельзя. Где чекист, который подбил меня в машину заглянуть? Где он, я вас спрашиваю? Глаза бы его не видели.
Назавтра маршал излечить душевное расстройство решил в кресле волейбольного судьи, заставив команду сотрудников сражаться с профессиональной командой города Сочи. По свистку вскинул мяч над сеткой и начал — потехе час.
Сочинцы колотили охранничков, как снопы обмолачивали. Они легко разгадывали их замыслы, пробивали блоки, обводили защиту, принимали лобовые удары. Словом, разделали под орех.
Но Ворошилов вдруг заявляет:
— Из Сочи не уедем, пока не победим в пяти партиях подряд.