Сергей Костин – Охотник за бабочками (страница 29)

Только я в ход подземный заскочил, кокон вперед головой перед собой затолкал, да Кузьмича, по ходу дела пихнул на штатное место, так и обрушился потолок в пещере. Песком да камнем, землей, да грязью водяной завалил все. Вместе с оставшимися там дедушками.

— Выберутся они, — заорала шляпа меня сопровождающая, — Не впервой им под завалами ночевать. Надежду спасай, да ногами шибче двигай. Вот сюда. Прямо по ходу подземному. Первый поворот налево пропустишь. И второй тоже. А потом направо поворачивай. Тот ход прямехонько к озеру отравленному ведет, да ты не бойся. А как наружу выберешься, в стенку черную упрешься. Мы там для тебя светляками дорогу выложили отходную. Думали, что проводим, да вот, видишь, как получается. Так что сам выбирайся. Да не забудь обещание свое верное.

Старичок замолчал, смахнул слезу скупую старческую. Вздохнул глубоко, да и улыбнулся.

— Надеемся мы на тебя, соколик. Ты уж не обижай нашу надеждушку. И вот что напоследок скажу, а ты послушай. Она хоть и страшна из себя… Да ты не кивай, по глазам твоим вижу, что другие тебе по нраву. Хоть и страшненькая, но такой, как она не было еще в мире нашем. Сам поймешь, о чем я. Ну, прощай, соколик. Пора мне братьев выручать. Иди уж.

А я и так уж на месте истоптался. Старика то, слушавши, дело не делается. Развернулся, и побежал по направлению к выходу. Куколку за ноги волоку, сподручней так, повороты считаю. Она звоном изводится, голова по тропе мотается. А мне не до звона колокольного.

Пропустил, какие надо, повороты, завернул, куда требовалось. Пришлось даже проплыть пару метров по воде испорченной, тиной перемешанной. Спешу. Потому как чувствую, гадость эта местная, КБ Железная и невидаль вселенская, догоняет. Нюх у меня на погони.

Старики не обманули. Дорожку в темноте светлякам выложили. Как по взлетной полосе пробежал, да на волю выскочил.

— Корабль где? — кричу, — Капитан на связи, блин! Неуправляемая ситуация!

Неужто покинул, неужто предал злодей? Нет нигде.

А стена черная за спиной рябью покрывается, пузырями взрывается. И дрожит пуще прежнего.

Кузьмич по сторонам мечется, Волка выглядывает. Тоже ругается. Но по своему, по непонятному.

И что-то ноги у меня подогнулись, слабость на тело навалилась. Словно сутки землю вместе с КБ Железным ковырял, да за версту оттаскивал. Опустился я на траву низкорослую, рядом с невестой уродиной, и так на все наплевать стало, что даже хорошо со мной случилось.

Тут в стороне стенка черная вдоль земли разрывается, пологом поднимается, и вытекает оттуда по частям неразборным чудо страшное, чудо противное.

А потому противное, что не поддается никакой научной классификации. Во-первых, не видел я подобной гадости никогда, а во вторых, не всю ее и видел. Поначалу глаз вылез многогранный, потом губа выпрыгнула раскатанная, а всего остального я не успел рассмотреть, потому, как отвернулся и рванул со всех ног в сторону противоположную.

Как это невесту бросил? Никто невесту не бросал. Я так рассуждаю, раз этот КБ Железный за девкой такие силы посылает, значит, ценная особь. Напомню и про каменья самоцветные, что из глаз со слез превращаются.

Собрал кожицу щетинистую на черепе и потащил за собой.

Кузьмич рядом несется, крыльями старательно работает.

— Это она стерва на нас навела, — орет, — Всю дорогу ныла, зараза. Вот по следам нас и вычислили. Ты бы поднажал командир, а то догоняют.

Что, я сам не чувствую. Спину вон как припекает от дыханья горячего. У него, у чудища у этого, реактор, что ли, вместо брюха.

Кочка под ноги попала. А может, и сам споткнулся. Мордой об землю со всего бегу. А сзади этот наваливается.

Ну, думаю, не смог ты на этот раз, друг мой, по-хорошему смыться. Придется на кулаках силой мериться.

Вскакиваю, кричу Кузьмичу, что б прикрыл, кулаки на уровень груди, ноги в землю упираю.

Смотрю, и света белого не вижу. Одна туша необъятная, да неопределенная. Где морда, где туловище, где ноги, а где лапы или руки, не разобрать. А если морды не видать, то, как ему ее набить? Вопрос философский, но злободневный. Потому как наваливается массой и нехорошее сделать пытается.

Вихрем с ног сбивает, легкие тугой массой забивает, ничего не вижу, только чувствую, болтаюсь без верха, без низу. А рядом Голос Корабельный.

— Врешь! Не возьмешь!

И мотать продолжает. Оттого и сознание ненадолго потерял.

Колокольчик звенит. Переливается. По мозгам набатом отдается. Динь-динь. Дон-дон. И чего хочет сказать, не разберешь.

— Кузьмич, — говорю, — Шарманку свою выключи.

А в голове шумит, и сама она раскалывается.

— Кузьмич на вахте, — слышу и глаза пытаюсь открыть, — И не шарманка это, а насекомое твое воет. Задолбала совсем.

— Я хоть живой?

— Живой, живой, — отвечает Голос, — Пару синяков да ссадин. Может, сотрясение мозга было.

Эк меня. Встать, что ль, попробовать. Коленки трясутся. И тело дрожит. От перевозбуждения. Такое бывает. А так, вроде, ничего. Шатает немного, но пройдет.

— Куколка где?

— Насекомое что ль? Я ж говорю, воет. Мы ее в отсек с крючком подвесили, как ты и планировал. Очень даже удобно устроилась. Правда проблема у нас появилась.

Я потрогал свернутую набок шею, облизал губы и посчитал зубы.

— Что за проблемы? Подожди. Дай в кресло сяду. Теперь рассказывай.

— А что рассказывать, — вздохнул Волк, — Ждал я вас ждал, долго ждал. Надоело слегка. Вздремнуть решил.

— Ты ж вроде железный. Спать не должен.

— Ага, — согласился Голос, — Железный. А железным, значит, отдых не положен. Я и так три тысячи лет без отпуска маюсь. Ну, сморило меня на солнышке местном. Ты дальше будешь слушать или нет?

— Буду, буду, — я устроился удобней в кресле капитана и примостил вывернутую шею на подголовник, чтобы полегче было.

— Вот я и рассказываю, — продолжил Голос, — Проснулся. Слышу, местное население из камней летающих по обшивке наяривают. И орут все разом. Я пока разобрался, что орут, минут десять прошло. А как услышал, что беда с вами приключается, так на полный форсаж и к вам. Еле успел. А где вы такого живца зацепили?

— А, — манул я рукой. Говорить, а тем более объяснять Волку подробности не хотелось. Он, впрочем, их слишком и не добивался. Своими успехами хвалился.

— Я у этого живца прямо перед носом вас выхватил. Он только пастями похлопал от ярости.

— Какой он себя то?

— А я и не видел его, — признался Корабль, — Пыль кругом, молнии с неба. Но то, что здоровый, это точно.

— Спасибо тебе, — похвалить надо обязательно, а то потом хрен когда на помощь придет.

— Спасибо, что спасибо сказал, — отозвался Волк, — А то вот делаешь добро, и никто не поблагодарит. Глядишь, и в следующий раз помогу. Если вспомню слова ласковые.

Надо заметочку сделать. "Хвалить Вселенский Очень Линейный Корабль два раза в день. А по выходным довести слова благодарности до пяти единиц". Что б не забывал.

— Я ж про проблемы начал?

— Про это тоже давай, — голова-то как раскалывается.

— А проблем наша заключается в том, что баба твоя, насекомое это, уже пятые сутки воет, не останавливается.

— Ну и что? — не понял я.

— А ничего. Ты, командир, думаешь, чем сейчас Кузьмич занимается? Не знаешь? Тогда я тебе скажу. Он корабль от слез очищает. Вот-вот. От драгоценных камней и очищает. Поначалу то интересно было. Как ни слезинка, так рубин. Как ни другая, так сапфир красоты удивительной. Про алмазы, да топазы с изумрудами и говорить нечего. Нет, янтарь не выходил. Может она что другое янтарем делает, не знаю. Кузьмич уже все мешки из-под сухарей этими каменьями затарил. На учет дело поставил. В тетрадку записывал. А как насекомое твое реветь прекращает, так он ее шилом в бок. Да не вру я. Вот те крест, если б видел.

Голос издал звук создаваемого креста.

— А когда мешки закончились, Кузьмич в кучу камни стал сгребать, — продолжил Голос, после того как я поверил в слова его, — И до тех пор, Кузьмич радовался, пока не стало ясно, что создаем мы себе лишний балласт. Я ж не баржа. На такую нагрузку не нанимался. И сейчас он этими самыми мешками, камни свои учтенные за борт кидает. За нами уже облако из них образовалось. Красота, знаешь какая! Я его от твоего имени Самоцветным Путем назвал. Нормально? А насекомое и не успокоить. Кузьмич к ней и с угрозами и с ласками пробовал. Только она его на три набата посылает. Я тоже хотел, но она еще сильней реветь стала. Так что вставай, командир, и сам разбирайся с безобразием. А то ведь кверху пузом от перегруза перевернемся.

Кряхтя и постанывая, я поплелся в отсек с куколкой.

Волк оказался прав. Превратили его, черт знает во что. Под ногами все переливается, да хрустит. Плюнуть некуда, чтобы на пятьсот тыщ брюликов не попасть.

Кузьмич весь в пене. В мешок камушки собирает и грустно так поглядывает. И молчит. Правильно делает, что молчит. Только пусть попробует пасть свою тараканью открыть, я про шило то вспомню. Не замечал я раньше за ним такого садизма. Проглядел изувера.

У дверей в отсек, с крюком вместо перекладины, я на мгновенье замер.

Динь-динь. Дон-дон. Тихо-тихо. Грустно. Аж самому заплакать захотелось.

Открываю дверь и едва успеваю отскочить от блестящей волны самоцветов. Кузьмич, видя это, ругаясь, рвет на куски мешок, пинает ногами камни и проклинает тот день, когда узнал о реальной стоимости окружающих его вещей.