Сергей Коростелев – Этажи (страница 2)
Аппендикс нашего дома – это вытянутая, как червячок, пристройка: в коммунальных условиях, с одной общей кухней и несколькими туалетами, в ней живет несколько семей – понятное дело, далеко не самых состоятельных.
Кроме того, там до сих пор размещается художественная школа. Зная о моей тяге к творчеству, в частности к рисованию, – в раннем детстве я занимался им куда больше, чем сочинительством, – родители меня в нее записали. Теперь я, конечно, жалею, что я так быстро и бесславно бросил. Мне кажется, меня многому могли там научить; возможно, из меня получился бы гениальный художник-новатор. Но, увы, сильнее всякой тяги к искусству проявились во мне любовь к уединению и острое нежелание лишний раз соприкасаться с миром. Только подумать, дорога до художки занимала считанные минуты: мне нужно было только спуститься и пройти несколько метров по улице до входа в пристройку! Но, несмотря на это, я быстро заленился. Родителям сложно было оторвать меня от мультиков и чуть что я, как говорил дедушка, начинал «пускать нюни». Заставлять меня не стали, а сам я соизволил посетить лишь несколько занятий. Так, мне не понравилось, что на одном из них меня принудили заниматься лепкой – к этому роду деятельности я испытывал категорическое отвращение не до конца понятного происхождения. Для сравнения, акварель – дело ведь тоже довольно муторное, неряшливое, но разведенные в воде краски, измазаться в которых проще простого, меня отчего-то не раздражали. Иное дело – эти склизкие и в то же время липкие от пластилина пальцы. Бррр!.. С этой непременной составляющей процесса лепки мое сильно выраженное внутреннее чистоплюйство мириться не пожелало. Вообще я подумал, что причина может быть еще и в том, что трудовые профессии, где нужно работать руками, однозначно не для меня. Слишком уж я от рождения брезглив.
А еще – невероятно свободолюбив. Поэтому, когда мне дали задание слепить курочку и кота, я почувствовал себя обескураженным. Зачем всё это? (Я, кстати, до сих пор с большой неохотой работаю на заказ.) В результате я схитрил: утопавшая в собственной расплывчатости курочка была ни на что не похожа, а беднягу кота я и вовсе наделил одним лишь хвостом. Не моргнув глазом, я объяснил преподавательнице, что туловище и всё остальное, что только наличествует у кота, сокрыто, мол, под курочкиной юбкой. Надеюсь, в непристойности меня не заподозрили, но принцип реалистичности я, как ни крути, грубо нарушил. Впрочем, эта милая восторженная женщина, маленькая, худенькая, буквально наэлектризованная страстью к живописи и скульптуре, всё равно жутко расстроилась, когда родители сообщили ей, что ходить я больше не собираюсь. Она уговаривала их, чтобы я продолжил учебу: она, дескать, разглядела во мне диковинный талант. Право, не знаю, как ей это удалось, но ныне мне становится приятно, когда родители в тысячный раз пересказывают мне ее реакцию. Спасибо ей большое! Может, она и не преувеличивала, но моя пассивность не позволила ни подтвердить, ни опровергнуть ее умозаключение. В результате от моего непродолжительного живописного периода у нас остался лишь большой загнутый по краям лист формата А-2 с невообразимо экспрессивной мазней. Глядя на этот «холст», отец с теплотою вспоминает о былом и, смеясь, восхищается полетом моей фантазии.
Ну а после художки я всё больше посвящал себя пробам пера.
* * * * *
Детство! Воспоминаниями о нем просвечены сейчас все мои мысли, как ласкаемый солнцем наш двор, существующий в придуманных мною пределах. Не в такой ли, как сейчас, безмятежный летний полдень – или, вернее, в позднее утро, когда солнце только стремилось к зениту, – я возвращался домой и обратил внимание на тень, отбрасываемую одной из девятиэтажек. И я тут же решил для себя, что тень, несомненно, обозначает границу нашего двора. Огромный мир лежал где-то вовне моего непосредственного восприятия как нечто сугубо теоретическое; в реальности же существовал только мой родной, незыблемый, абсолютно безопасный дом и точно такая же близлежащая территория, не слишком большая, но при этом для меня куда более всеобъемлющая, чем самые удаленные уголки необъятной Вселенной. С одной стороны, ее, Вселенную, я всегда мечтал изучить, с другой – я страшно боюсь этих бездн, и сознание мое нуждается в рубежах, как в ремнях безопасности, как в страховке, предохраняющей от падения. Четырнадцатый этаж – это ведь так высоко; это не шутки.
Много лет я возвращался в родной дом максимум дней на пять – проводил время с родителями. А в этот раз я один и впереди целых две недели. Непривычную пространственную пустоту и временну́ю протяженность заполнили чувства, похожие на те, которые я испытал, когда мы сюда въехали. Трехкомнатная квартира после однокомнатной – о, такое значительное увеличение комфорта и расширение моего личного пространства я воспринял как верх благополучия; должно быть, так живут короли! Конечно, поначалу было много колготы, грязи, бесчисленных уборок, перестановок; повсюду стояли коробки, стулья, громоздилась кухонная утварь. Новый громадный холодильник, еще не передвинутый на положенное место, не заполненный продуктами, вселял в меня, маленького, изрядное почтение своим осанистым видом. Словно невозмутимый белый божок, главенствовал он в девственном, еще не обставленном пространстве кухни – не упорядоченном, хаотичном.
Отца же больше беспокоил другой белый божок – в другой части квартиры. Кажется, до сих пор перед глазами у меня стоит картинка: в туалете (тогда они с ванной были у нас раздельными) зажжен свет, дверь открыта, и отец тщательно и обеспокоенно проверяет, насколько хорошо смывает унитаз. И – добросовестно ли установили его рабочие? Зная, что устройство это имеет первостепенную важность для семейного быта, отец справедливо уделял ему повышенное внимание. А рядом, в длинном коридоре плашмились доски шкафов, в разобранном виде – такие жалкие, искалеченные (хотя и гладкие) куски дерева… Словом, мы усиленно прилаживали себя и весь наш скарб к новой емкости, в которую собирались «залиться».
Родительская, детская (то есть моя), зал… А еще кухня, ванная, туалет, коридор, кладовка, балкон. Сколько комнат! Какое изобилие! Правда, меня поправили, что всё, что в последнем ряду, комнатами не считается, и я тогда уяснил для себя, что комната – это то место, где можно спать.
Балкон тоже подошел бы под это определение, если бы мы сумели его обустроить. На лето туда можно было бы выставлять кресла, чтобы дремать в них знойный полдень. Иногда я балдел там с книжонкой на раскладушке (почти как на лоне природы – в гамаке на даче), но не более того. Ремонта балкон так и не дождался.
Родители, разумеется, ничего не замечали, ну а я, когда чуть подрос, почувствовал сакральность этого места: будучи частью нашего дома, балкон героически вдавался во внешний мир. Вознесенному на четарнадцатиэтажную высоту, ему предначертано стать пристанищем жрецов и астрономов, способных ночи напролет вглядываться вверх и вниз, в дали космоса и удобренную густым мраком бездну Лога. Расстояние в обе стороны представлялось мне одинаково огромным, и если бы я сбросил с балкона железную наковальню, она, наверное, летела бы не меньше девяти суток.
Обсерватория! Площадка, достойная великих дум стойких, неколебимых философов и нервных, склонных к самоистязанию поэтов! Во что ее превратили мы со временем? – В склад, где хранилось барахло, лишенное права на «проживание» в основной части квартиры, вроде ведра с раствором цемента или коробок с никому не нужной плиткой, которую, однако, жалко было выбросить и не куда вывезти (за неимением дачи).
Не улавливая никаких импульсов, одуматься родители не желали. Даже после того, как, куря на балконе, отец стал свидетелем какого-то странного атмосферного явления. Помню, он позвал меня и мы вместе наблюдали нечто мимолетное, ускользающее… я, впрочем, прибежал с опозданием и потому успел разглядеть самую малость. Даже не знаю, что. То, что мы видели-не видели, отец не постеснялся охарактеризовать как неопознанный летающий объект – определение из лексикона шарлатанов-уфологов, зато сразу понятно, о чем мы подумали. Если я всегда грешил извилистостью мысли, то отец умел делать емкие выводы. Для него тот вечер отметился увлекательным эпизодом – и только. Нужно было работать, кормить семью – времени размышлять о необъяснимом у него не было. Да и вообще – отец, как говорится, не большой любитель метафизических прений.
Признаюсь, в этом в общем-то неприглядном «вещепотоке» стал косвенно участвовать и я сам. Что поделать, если у меня появлялось всё больше личного – одежды, игрушек и многого другого, что имело отношение в основном ко мне или только ко мне. По мере устаревания и снижения значимости этих вещей мама ссылала их на балкон. Кроме того, я ведь обретал себя как писатель. Всё чаще воспаряя в прекрасный и далекий мир идей, на мир вещей я отбрасывал всё более широкую тень в виде множества блокнотиков, тетрадей, гроссбухов, безжалостно испещренных моим неудобоваримым почерком. Все эти листы бумаги несут печать моих бесценных размышлений: отрывки из будущих романов, наброски, изречения, дневниковые записи, стихи – одни вроде бы не лишенные таланта, другие – совершенно беспомощные. Часть этого добра, аккуратно упаковав в полиэтилен, а затем положив в коробки из-под обуви, мама также отправила на балкон. Так же поступила она и с подшивкой футбольных газет, которую я наотрез отказывался выбрасывать и из-за которой я грозился устроить грандиозный скандал, если мама всё же сделает это против моей воли. Так балкон стал не только складом, но еще и – отчасти – архивом.