Сергей Кормилицын – Сталин против Гитлера: поэт против художника (страница 9)

Короче говоря, 27 мая 1899 года терпение руководства семинарии иссякло, и студент Джугашвили был отчислен с пятого курса. Впрочем, с куда более мягкой формулировкой, чем можно было бы ожидать. Вместо записи «за вольнодумство» или «за антиправительственную пропаганду», которая могла стать «волчьим билетом» на всю жизнь, в приказе стояло всего лишь «за неявку на экзамены по неизвестной причине»[22]. Карьера священника, о которой он в свое время так мечтал и о которой грезила его матушка, осталась не более чем мечтой. (Говорят, что когда летом, после исключения из семинарии, Иосиф вернулся в Гори, мать просто не пустила его на порог, так что ночевать будущему вождю пришлось в чьем-то стогу[23].)

Позже политические противники будут неоднократно попрекать ему незаконченной семинарией, характеризовать его как «семинариста-недоучку». Нельзя сказать, что они правы. Потому что семинария много дала будущему революционеру: образование – отчасти благодаря ей, а отчасти вопреки – он получил отменное. И если ему и не хватало практических знаний в целом ряде областей, то в теоретических вопросах он был более чем подкован. Кружок любителей запретного чтения, в котором он так долго участвовал, оказался отнюдь не пустячным развлечением.

А еще, и об этом тоже непременно нужно сказать, в сумке у покидающего стены семинарии опального студента лежала тетрадь со стихами. Судя по всему, неплохими: буквально через несколько лет они, за все той же, отчасти шутовской, отчасти трогательной подписью «Сосело» украсят страницы изданных Келенджеридзе пособия по теории словесности и книги «Грузинская хрестоматия, или Сборник лучших образцов грузинской словесности». Посвящение Эристави войдет в юбилейный, посвященный князю Рафаэлу сборник, вышедший в 1899, а «Утро» – в изданный в 1916 году Якобом Гогебашвили учебник родного языка «Дэда эна». Неплохо для семинариста-недоучки, не правда ли?

Впрочем, время стихов подходило к концу.

Стихи Иосифа Джугашвили

Утро

Озябший розовый бутон К фиалке голубой приник. И тотчас, ветром пробужден, Очнулся ландыш – и поник. И жаворонок в синь летел, Звенел, взмывая к облакам. А соловей рассветный пел О неземной любви цветам.

Луне

Плыви в пространстве величаво Над скрытой бездною земной. Развей серебряным сияньем Туман угрюмый, мрак густой. Склонись к земле, во сне лежащей, С улыбкой нежною склонись. Спой колыбельную Казбеку, Чьи льды, светясь, стремятся ввысь. Но твердо знай, кто был однажды Унижен и повергнут в прах, Еще с Мтацминдой станет вровень И веру возродит в сердцах. Цари на темном небосводе! Играй лучами и цари. И край родимый тихим светом, Небесным светом озари. Я душу всю тебе открою. Я руку протяну тебе!… Сияй, луна – душа Вселенной! Сияй, Луна, в моей судьбе! Когда луна своим сияньем Вдруг озаряет дольний мир, И тень за дальней далью Исходит синевой в эфир, Когда над рощей безмятежной Взмывает песней соловей, И саламури голос нежный Звучит всю ночь в душе моей, Когда, переведя дыханье, Вновь родниковый ключ звенит, Когда в тревожном ожиданье Бессонный лес в ночи молчит, Когда герой, гонимый тьмою, Вновь навестит свой скорбный край И в час ненастный над собою Увидит солнце невзначай, Тогда гнетущий сумрак бездны Развеется в родном краю, И сердцу голосом небесным Подаст надежда весть свою. Я знаю, что надежда эта В моей душе навек чиста. Стремится ввысь душа поэта, И в сердце зреет красота[24].

Поэту, певцу крестьянского труда, князю Рафаэлу Эристави

Когда крестьянской горькой долей, Певец, ты тронут был до слез, С тех пор немало жгучей боли Тебе увидеть привелось. Когда ты ликовал, взволнован