Сергей Кормилицын – Сталин против Гитлера: поэт против художника (страница 24)
К Рождеству Ленин снова смог говорить и вновь завел разговор о яде, но Сталин выполнять давнее обещание отказался. Это еще более усилило подозрительность и раздражительность Ленина. Он к этому времени был уже, мягко говоря, не совсем адекватен. То есть разум его все еще оставался светлым, но эмоции свои он уже не контролировал. А тут еще, как назло, произошел конфликт между Сталиным и Крупской. Сталин слова о персональной ответственности воспринял всерьез, поэтому когда врачи ограничили рабочее время Ильича всего пятью минутами за раз, он стал строго следить, чтобы срок этот выдерживался, а больной не переутомлялся. Но Надежда Крупская считала, что по праву супруги у нее есть монополия на Ленина и это ей решать, когда, как и сколько работать ее мужу. Теперь представьте себя на месте преданного ученика, который видит, как жена учителя целенаправленно сводит его в могилу. Представляете, что после очередного нарушения режима мог сказать Крупской Сталин? Вот и готов конфликт. Сцена, судя по всему, была безобразная. По крайней мере, так представляется, когда читаешь письмо Крупской Каменеву: «Лев Борисыч, по поводу коротенького письма, написанного мною под диктовку Влад. Ильича с разрешения врачей, Сталин позволил себе вчера по отношению ко мне грубейшую выходку. Я в партии не один день. За все 30 лет я не слышала ни от одного товарища ни одного грубого слова, интересы партии и Ильича мне не менее дороги, чем Сталину. Сейчас мне нужен максимум самообладания. О чем можно и о чем нельзя говорить с Ильичем, я знаю лучше всякого врача, так как знаю, что его волнует, что нет, и, во всяком случае, лучше Сталина. Я обращаюсь к Вам и к Григорию, как более близким товарищам В. И., и прошу оградить меня от грубого вмешательства в личную жизнь, недостойной брани и угроз. В единогласном решении Контрольной комиссии, которой позволяет себе грозить Сталин, я не сомневаюсь, но у меня нет ни сил, ни времени, которые я могла бы тратить на эту глупую склоку. Я тоже живая и нервы напряжены у меня до крайности»[53].
А Ленин, напомню, уже далеко не адекватен. И вот уже появляется написанное под диктовку пресловутое «Завещание» – письмо к съезду партии, породившее столько легенд.
В письме подробно расписывалось, что, на взгляд Ленина, может представлять опасность для партии, какие тенденции могут быть особенно разрушительными, кто из партийных руководителей ни в коем случае не должен встать у руля.
Что интересно, не только о Сталине шла в нем речь, как считают многие. Ленин со свойственной ему язвительностью «утоптал» многих из партийного руководства. Досталось и Троцкому за его «небольшевизм», и Зиновьеву с Каменевым Ильич припомнил октябрьский саботаж революции. При этом Троцкому влетело еще за чрезмерную самоуверенность, а Сталину – за чрезмерную властность. Отношения между ними, пишет он, обострились настолько, что стали опасны для партии. Все вроде бы верно, но это письмо человека, уже слегка повредившегося в рассудке: предостерегая делегатов съезда от раскола партии, он не понимал, что его письмо и стало бы причиной нового раскола. Ну и напоследок, он диктует приписку: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью. Но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношении Сталина и Троцкого это не мелочь или это такая мелочь, которая может получить решающее значение»[54]. Мелковат аргумент, но умирающий и постепенно сходящий с ума Ильич не может простить Сталину обиды супруги.
К слову сказать, сам Сталин тот разговор с Крупской вспоминает как весьма мирный и вовсе не оскорбительный. В своей записке к Ленину он пишет: «Недель пять назад я имел беседу с т. Н. Константиновной, которую я считаю не только Вашей женой, но и моим старым партийным товарищем, и сказал ей (по телефону) приблизительно следующее: «Врачи запретили давать Ильичу политиформацию, считая такой режим важнейшим средством вылечить его, между тем Вы, Надежда Константиновна, оказывается, нарушаете этот режим; нельзя играть жизнью Ильича» и пр. Я не считаю, что в этих словах можно было усмотреть что-либо грубое или непозволительное, предпринятое «против» Вас, ибо никаких других целей, кроме цели быстрейшего Вашего выздоровления, я не преследовал. Более того, я считал своим долгом смотреть за тем, чтобы режим проводился. Мои объяснения с Н. Кон. подтвердили, что ничего, кроме пустых недоразумений, не было тут да и не могло быть. Впрочем, если Вы считаете, что для сохранения «отношений» я должен «взять назад» сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя «вина» и чего, собственно, от меня хотят»[55]. Да и ленинскую обиду на него он воспринял с пониманием: «Это говорит не Ленин, это говорит его болезнь. Я – не медик. Я – политик. Я – Сталин. Если бы моя жена, член партии, поступила неправильно и ее наказали бы, я не счел бы себя вправе вмешиваться в это дело. А Крупская – член партии. Раз Владимир Ильич настаивает, я готов извиниться перед Крупской за грубость»[56].
Надо сказать, что с таким учеником, как Сталин, раскола партии Ленин мог не бояться. Первое, что тот сделал, – это засекретил письмо, ознакомив с ним только членов Политбюро, вынесших вердикт о невозможности его оглашения. Второе – принялся всеми силами предотвращать возможный раскол. Кто назван в письме опасным кроме него? Вот все они и пойдут под нож. Потому что он – ученик Ленина и продолжит его дело, а левые, правые, да какие угодно «уклонисты» должны быть сметены с поля. И первым делом он принимается за человека, раздражавшего его хуже горькой редьки, – за Троцкого. Чтобы свалить столь значительную фигуру, Сталину пришлось войти в коалицию с другими соперниками «трибуна революции» – Зиновьевым и Каменевым.
Нужно признать, что Троцкий со своим стремлением так-таки довести революцию до ее логического конца был и правда опасен. Он имел огромное влияние в армии, обладал авторитетом среди части партийцев. Мало того, в конце 1923 года возникла реальная опасность, что он прибегнет к своим ресурсам и возможностям для захвата власти. Все было готово для государственного переворота. И единственное, что остановило Троцкого, – так это опасность, что ему ударит в спину Тухачевский. У маршала были давние разногласия с наркомом, начавшиеся с вопроса о правах военспецов и красных командиров. Троцкому не простили его ставки на царских военных специалистов.
Но время прижать противника «к ногтю» еще не настало. Как ни странно, Сталин боялся – да, именно боялся! – что Ленину это может не понравиться.
Ленин умер 21 января 1924 года. Для тех, кто окружал его, несмотря на то что такой исход был предрешен уже давно, это оказалось настоящей трагедией. И в первую очередь – для Сталина. Прощальная речь ученика была больше похожа на клятву в верности учителю: «Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь!»
Тухачевский Михаил Николаевич (1893–1937) – советский полководец, Маршал Советского Союза (1935). Участвовал в Первой мировой войне в чине поручика. После Октябрьской революции перешел на сторону советской власти, в 1918 году вступил в партию большевиков. С мая 1918 года – военный комиссар обороны Московского района, в июне – декабре командовал 1-й армией Восточного фронта. В декабре 1918 года – январе 1919 года – помощник командующего Южным фронтом, в январе – марте 1919 года – командующий 8-й армией Южного фронта, с апреля по ноябрь – командующий 5-й армией Восточного фронта. В январе – апреле 1920 года – командующий Кавказским фронтом, в апреле 1920 года – августе 1921 года во время советско-польской войны командовал Западным фронтом. В 1921 году подавлял Кронштадтское востание. С января 1922 года по апрель 1924 года – командующий Западным фронтом. Помощник, а с июля 1925 года по май 1928 года – начальник Штаба РККА, принимал активное участие в проведении военной реформы 1924–1925 годов С мая 1928 года – командующий войсками Ленинградского военного округа. С 1931 года – заместитель наркома по военным и морским делам и председателя Реввоенсовета СССР, начальник вооружений РККА, с 1934 года – заместитель наркома обороны, с 1936 года – первый заместитель наркома обороны и начальник управления боевой подготовки. В 1937 году расстрелян как участник антисоветского заговора в РККА.
Речь на II съезде Советов[57]
Товарищи! Мы, коммунисты, – люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы – те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии. Нет ничего выше, как звание члена партии, основателем и руководителем которой является товарищ Ленин. Не всякому дано быть членом такой партии. Не всякому дано выдержать невзгоды и бури, связанные с членством в такой партии. Сыны рабочего класса, сыны нужды и борьбы, сыны неимоверных лишений и героических усилий – вот кто, прежде всего, должны быть членами такой партии. Вот почему партия ленинцев, партия коммунистов, называется вместе с тем партией рабочего класса.