Сергей Конышев – Альбом (страница 8)

– А сколько они стоят? – спросил я.

– Две тысячи за сто грамм. Плюс-минус. Цены разные. Зависит от типа конденсатора. Покажи, что есть, и я сразу скажу, что можно сдать.

Я почесал затылок.

– Не волнуйся, я всё один проверну, – добавил Лёнька. – У меня всё на мази. Знакомые есть.

– Заманчиво… – сказал я и подумал, что заработок лёгкий, ведь я ничем не рискую.

– Ну что, – нетерпеливо спросил Лёнька, – поищешь паяльник?

– Поищу, – ответил я.

– Эпик!

Мы прошли в комнату и осмотрелись. Вариантов, где мог находиться паяльник, было три: чешская стенка, отсек под кроватью и стеллаж на балконе. Я предложил начать с балкона, но там в пакетах лежали только валенки, калоши и всякое тряпьё. Под кроватью мы тоже ничего не нашли. Оставалась огромная чешская стенка, занимающая всю длинную сторону комнаты и состоящая из пяти секций. Куча шкафов, полок и выдвижных ящиков. Мы начали по очереди их открывать.

– Чёрт его знает, где эта коробка! – психанул я, чихнув от пыли. – Может, папа её с собой увёз?

– Вряд ли. Ищи лучше. – Лёнька сидел на коленях и аккуратно вытаскивал из ящика подборку журналов «Крокодил».

Так прошло минут десять. Мы уже отчаялись найти, как вдруг Лёнька вскрикнул с антресоли:

– Эпик! Нашёл!

Паяльник лежал за свёрнутым ковром, между виниловыми пластинками и собранием сочинений Дюма-отца. Это был чёрный пластмассовый ящик с ручкой, весь в пыли и в проплавленных ямках. Я вытащил крючок из петли и поднял крышку. На её обратной стороне были приклеены три фотографии: группа Bee Gees, Микки Рурк на мотоцикле и женщина в трусах. Внутри ящика по отсекам лежали кусочки канифоли, прутки припоя, синие бокорезы, сам паяльник, обёрнутый в красную шершавую ткань, и пять картонных коробочек с разноцветными деталями разной длины и пузатости. Лёнька высыпал их на пол и быстро раскидал на две кучи – ценное и дешёвка, примерно пятьдесят на пятьдесят.

– Объясни, как ты их различаешь? – спросил я.

– Всё равно ведь не поймёшь, – ответил он безразлично.

– Детали мои, так что рассказывай.

Пауза. Лёнька смирился.

– Эти зелёные – конденсаторы «КМ5», – начал он ликбез. – Эти толстенькие рыжие – «КМ6». Мои любимые. Забавно выглядят. – Лёнька чуть улыбнулся и повертел «КМ6» в руке. – Говорят, если расплавить тысячу таких, то получишь три грамма серебра и пятнадцать граммов платины. Цветмет!

Лёнька взглянул на меня исподлобья. Я отвёл глаза.

– Это транзистор, – продолжил он и взял детальку с золотым пузом. – Не очень дорогой, но нормально. А эта многоножка – микросхема. Рублей за десять-пятнадцать возьмут. В общем, тут эпик у тебя. На пару тысяч можно сдать. Я ещё поторгуюсь.

– На барахолке?

– Ага.

Лёнька сгрёб ценную кучу в пакет и сказал, что вернётся через сорок минут.

– Как тебе в голову пришла эта идея? – спросил я, когда он уже стоял у входной двери. – Из-за бабок?

– Да. Мне нужно отдать долг, – ответил Лёнька.

Я не поверил, но спросил другое:

– Деньги пополам?

Лёнька замялся.

– Если ты не против…

– Не против, конечно! Мы же всегда всё делили пополам. Как со смесителями тогда… – я осёкся.

Лёнька ничего не ответил. Тут же вышел и вернулся через час.

– Ну как? – спросил я.

– Более или менее, – ответил он и вернул похудевший пакет. Внутри лежали детальки, похожие на летающие тарелки. – Это пятьдесят вторые. За них копейки давали. Не стал продавать. Жалко.

Я прошёл в комнату и бросил «пятьдесят вторые» в ящик. Лёнька продолжал стоять в коридоре.

– Заходи. Чего там застрял? – крикнул я, но он ответил, что спешит и надо бы рассчитаться.

Я вернулся в коридор. Лёнька вытащил из кармана две пятисотки и одну протянул мне.

– Получилось не так много, как я думал, – сказал он. – Вот половина.

– Спасибо! – ответил я, хотя рассчитывал как минимум на косарь.

Лёнька быстро попрощался и вышел, а на следующий день я встретил его около подъезда в невменяемом состоянии. Он стоял, прислонившись к тополю, и тёрся о него затылком. Весь грязный и без одной кроссовки. Рот был приоткрыт, а через губу тянулась слюна. Я подошёл к нему и спросил, что случилось. Он разлепил глаза и уставился на меня. Вдруг побежал, но споткнулся о поребрик и растянулся на асфальте. Я тут же подскочил и перевернул его лицом вверх. Он что-то мычал. Я подхватил его и подтащил к лавке. Усадил. Лёнька был как в коматозе. Схватившись за голову, он начал стонать. Из окна первого этажа выглянула соседка.

– Что с тобой? – спросил я у Лёньки шёпотом.

Он вдруг сжался и бешено посмотрел на меня.

– Серёга?

– Да, это я. Это Серёга. Что случилось? Тебя избили?

– Серё-о-ога… – Лёнька разжался и пьяно улыбнулся: – Серёга, привет! Привет, дорогой человек!

– Привет. Ты как? Ты нормально?

– Эпик. Вполне эпик. Просто я… понимаешь, я устал. Совсем немного устал. Чуточку. Вот и всё, а так я эпик. Я – прозрачная рыба.

– Прозрачная рыба?

– Да. Мы плывём из Аральского моря в Чернобыль… Может, с нами поплывёшь? Тут недалеко. Две морские мили, как у Жюль Верна.

Лёнька начал нести полную ахинею. Я попросил его оставаться у тополя, а сам бросился к нему домой. Открыла бабушка. Я сказал ей, что внизу Лёнька и его, видимо, кто-то избил, а может, он чем-то отравился. Она заохала и, оттолкнув меня, в чём была бросилась на улицу. Я за ней. Когда мы выскочили из подъезда, Лёнька валялся уже у лавки. Бабушка заголосила, а я начал трясти его за грудки. Он опять замычал. Мы кое-как затащили его на второй этаж и уложили на диван. Бабушка вызвала скорую, а потом всё выспрашивала, что случилось, но ведь я правда ничего не знал. Когда приехали врачи, бабушка отправила меня домой и приказала никому ничего не рассказывать. Через пару дней я решил зайти к Парковым.

– Здравствуйте, а Лёня дома? – спросил я у бабушки, когда она приоткрыла дверь и выглянула в щель.

– А, Серёжа! – обрадовалась она и сняла цепочку. – Заходи! Лёня дома. Он наказан сейчас. Объелся какой-то дряни. Опозорил нас на весь дом. Да ты и сам видел, что он вытворял у подъезда. Встретила сегодня соседку с первого этажа Таисию Ивановну, так она рассказала, как он валялся у нашего тополя, как алкашина подзаборная. Орал, как псих ненормальный, на прохожих. Я аж вся покраснела от таких рассказов, не знала, куда глаза деть. Стыдобища!

Бабушка заплакала.

– Поговори с ним, Серёжа, – продолжила она, – вразуми! Вы же друзья! Не жизнь, а мучение. Не дадут умереть спокойно. Откуда у него только деньги на эти гадости? Отец говорит, ничего не высылал ему. Хоть бы приехал, чёрт лысый! Ездит по казармам своим, а ребёнок без отца растёт. Разве можно так? Безотцовщину устроил. Лёнька же преступником вырастет или наркоманом каким. Вот откуда он деньги только взял? Своровал, небось, гадёныш!

– Не знаю, – ответил я, потупив глаза. – Вряд ли своровал.

– Ну проходи, проходи, Серёжа! – Бабушка подтолкнула меня. – Он в своей комнате телевизор смотрит. Хоть бы полезным чем занялся, а то всё в музыку свою таращится. Оры эти американские слушает.

Я зашёл. Лёнька равнодушно взглянул на меня и вернулся к телевизору. Я не решался начать разговор первым. Повисла пауза.

– Знаешь уже? – вдруг спросил он, продолжая смотреть в экран.

– Знаю. Я же и притащил тебя домой. Ты нёс какую-то околесицу, что плывёшь в чернобыльское подземелье, где есть озеро с прозрачными рыбами. И сам ты стал рыбой. Приглашал плыть с тобой. В таком духе.

– Эпик! – Лёнька улыбнулся.

– Ещё совал мне в лицо какой-то пластмассовый тюбик сиреневого цвета.

– Это тюбик от «Тарена». – Лёнька вытер пальцами уголки рта и встал с дивана. – Я «Тарен» съел. Знаешь, что это?

– Нет.

– Таблетки совковые против химических атак. С эффектом мультиков. Переборщил, видать, с дозировкой, хотя на форуме писали, что в самый раз должно быть. – Лёнька развёл руками, мол, бывает.

– Но зачем?