Сергей Кольцов – Багровая параллель (страница 16)

Опомнившись, я обнаружил, что уже нахожусь в мертвом пространстве. В левой руке саперные ножницы, в зубах нож, а в правой руке зажат взрыватель от немецкой противопехотной мины. Это взрыватель ZZ 42, почти полная копия нашего МУВ [76]. А сама мина кругового поражения имеет корпус из бетона. Это в конце войны немцы стали экономить металл.

Делаю глубокий вдох носом и медленно выдыхаю ртом. Руки перестают дрожать. Уже спокойно разряжаю две такие же мины. Перекусываю две проволочные ветви и выкручиваю взрыватель. Да, он как наш, только форма чеки другая. Все, разряжены три мины, а путь указан тонким фалом. Но рано радоваться. До высадки десанта осталось очень мало времени.

Сидя под обрывом, достаю из-под гидрокомбинезона два «нагана» и накручиваю на стволы глушители. Сам револьвер безотказный, а вот его патроны в воде могут отсыреть. Нож у меня по-прежнему зажат в зубах.

Медленно на четвереньках лезу вверх по обрыву. Наконец оказываюсь за большим валуном, обросшим дерном. Из дерна торчит прибор наблюдения, замаскированный с трех сторон высокими стеблями травы вроде бурьяна. От дота идет траншея, и я в нее прыгаю. Прохожу до конца и упираюсь в железную дверь. Уже светает, и я сразу вижу то, что мне надо.

Из бункера по траншее в сторону батареи тянется связной провод. Ударом ножа перерубаю его и жду минут пять. Дверь со скрипом открывается, появляется голова в кепи. На головном уборе вижу эмблему — череп с костями. Пишущий удар ножом в шею отбрасывает противника вниз и назад. Из перерубленной сонной артерии хлещет кровь.

Зажимаю пластунский нож зубами и хватаю положенный перед этим на бруствер левый «наган». Толкая оседающее тело перед собой, влетаю в дот. Почти одновременно стреляю из двух «наганов» в солдата за перископом и пулеметчика. На их спинах в мелко-пятнистом камуфляже мгновенно расплываются темные пятна. Встречаюсь глазами со старшим поста. Он сидит за небольшим столиком, на котором стоит полевой телефон. Кроме телефона, на столе стоит открытый термос, лежат бутерброды с копченой колбасой. Помещение освещается лампочкой, запитанной от аккумулятора. Бросаю взгляд на знаки различия. Этот обершарфюрер одет не в камуфляж, а в стандартный китель войск СС и свитер. Он медленно начинает поднимать руки.

Я раздумывал около секунды, пока мой взгляд не скользнул к левой стороне его кителя. Там был приколот знак «За борьбу с партизанами». Перехватив мой взгляд и все поняв, эсэсовец попытался левой рукой схватить свой «штурмгевер». Стреляю одновременно из двух «наганов». Из левого — в голову, из правого — в значок на груди. Фашист валится на правый бок. На левом рукаве под нашитым орлом вижу еще одну нашивку. Все ясно — это не немцы, а латышский легион СС.

Хватаю его автомат и бегу к обрыву. Сигналю фонариком букву «с» — три короткие вспышки света. Потом бегу обратно и, прыгнув в траншею, прижимаю приклад автомата к плечу, направив ствол в сторону батареи.

Да, тогда вся страна радовалась, празднуя Победу. А сейчас я гляжу на этот крест, и в моей голове все произошедшее тогда четко раскладывается по полочкам.

Латыши на посту под утро устали, замерзли и решили перекусить. Их старший дал добро. В тот момент, когда я выползал из моря, обершарфюрер оторвался от окуляров и стал доставать из ранца хлеб, колбасу и термос с кофе. В это время на его место садился один из солдат. Видимо, второй номер пулеметного расчета. Двигался небыстро, потягиваясь, разминая затекшее от долгого сидения тело. Сколько прошло минут, пока они поменялись, — полторы, две или две с половиной? Когда солдат посмотрел через прибор на берег, я уже прополз опасную зону, разрядив одну мину. Сейчас я нутром чувствую, что в ту ночь должен был умереть, прошитый пулеметной очередью. А умер он, стоящий на коленях Егор Иваныч… И сейчас я уверен, что именно в эти две или сколько там минут у него остановилось сердце.

Но тогда, да и после, я об этом не думал. Я просто действовал…

Услышав сзади шорох, я обернулся и увидел две фигуры в гидрокомбинезонах. У одного в руках ППШ.

— Сюда!

В одном минере узнаю своего напарника:

— Андрей, в доте берешь МG-42, ставишь здесь. Твой сектор огня — батарея. Ни одного немца ты не должен подпустить к орудиям. А ты, — ставлю задачу другому минеру, — контролируешь наш тыл, смотришь, чтобы нас со стороны берега не обошли. Все, рассредоточились, чтобы нас одной гранатой не положили!

Теперь можно хоть немного передохнуть. За то, что происходит на берегу, я спокоен. Ваня Васильев справится с задачей не хуже меня. Он высококлассный минер-подрывник. На его счету двадцать три пущенных под откос немецких эшелона. А за тот год, что он служит в нашем отряде, Иван отлично освоил морские донные, акустические и противодесантные мины. Высадкой десанта с бронекатеров он не раз управлял на Дунае.

Уже совсем рассвело. Смотрю на часы. Батюшки-светы! Фосфорные стрелки часов показывают без двух минут четыре. Катера с десантом уже на подходе, через двадцать восемь минут начнется высадка. Подхожу к обрыву и смотрю на море: в темно-красном свете поднимающегося из воды солнца оно сейчас по-настоящему красиво.

В море грохочут взрывы, поднимая фонтаны воды. Я бегу обратно в окоп. На батарее воет сирена, там объявлена тревога. На фоне солнца хорошо вижу часового возле крайнего орудия. Это матрос в черном бушлате и пилотке. Да, морская форма почти одинаковая на всех флотах. Вот только тельняшек немцы не носят.

Батарея представляет собой четыре стационарных 130-мм орудия с броневыми щитами, стоящие на бетонных основаниях. Для защиты с воздуха рядом стоят два зенитных «Эрликона». Это пушки с нашей береговой батареи, захваченной немцами летом сорок первого года.

Сейчас артиллеристы выскакивают из блиндажей и бегут к орудийным дворикам. От нашего окопа до них чуть более ста метров. Для пулемета прекрасная групповая цель. Андрей передергивает затвор «машиненгевера».

«Если есть малейшая возможность не убивать, то не убивай!» — вспоминаю я наставление своего учителя.

— Андрей, не стрелять! — коротко бросаю я, поднимаясь на бруствер.

Иду навстречу немцам. «Штурмгевер» держу левой рукой за цевье, моя правая рука поднята вверх. На ходу замечаю, что эти немцы — сборная солянка. Половина в черной морской форме, половина в полевой. Среди них и кадровых артиллеристов-то, наверное, нет. Я прошел половину пути, когда меня заметили.

Сейчас надо брать инициативу в свои руки.

— Хальт! Матрозен, Дойчланд капитулирен [77], — громко кричу я, продолжая быстро идти на немцев.

Когда до них остается метров пятнадцать, навстречу мне выходит немец в выцветшей полевой форме. Он идет, глядя на меня, и медленно расстегивает кобуру на животе. Я усилием воли заставляю себя не вскинуть автомат и не дать короткую очередь от бедра. Немец все ближе. Впиваюсь в него взглядом. Вокруг нас гробовая тишина.

Так, на нем полевая форма образца сорок третьего года. Брюки свободного покроя и ботинки с гетрами. На голове кепи. Ему около тридцати лет. Из-под козырька выбиваются темно-каштановые волосы. Он уже расстегнул кобуру и медленно достает свой «вальтер». Только бы Андрей не ударил сейчас из пулемета. Мой взгляд продолжает обшаривать немца, а мозг в бешеном темпе анализирует увиденное. Различаю на пуговицах якоря, а на плечах морские погоны корветтен-капитана [78]. Ясно — он из дивизии морской пехоты, созданной год назад. На кителе вижу ленточку Железного креста и знак за ранение. Дальше. На груди знаки подводника и «За прорыв морской блокады». Значит, он оканчивал военно-морское училище. Наверное, во Фридрихсхафене, и до сорок четвертого служил в подплаве. Наши деревни он точно не сжигал, и вряд ли он убежденный нацист, хотя кто его знает? На левой стороне груди вижу знак участника штурмовых атак. А рядом приколота серебристая брошь. Лихой! Этот знак дается за участие в рукопашной схватке. Ясно, что последний год он воевал в морской пехоте командиром роты.

Только бы сдержался Андрей. Немец все ближе. Пистолет уже в его руке, а он в двух шагах от меня. Еще шаг, и офицер перехватывает «вальтер» за ствол и протягивает его мне. Вокруг раздается вздох облегчения. Кроме этого, уже хорошо слышен другой звук. Характерный гул бензиновых движков наших «мошек» [79]. Правой рукой срываю с головы шерстяной подшлемник и вытираю вспотевшее лицо.

«Запомните, ребята, что лучший бой тот, который не состоялся и если ты сумел победить, не применяя своего боевого искусства», — говорил Егор Иваныч в далеком сорок первом.

— Постройте своих людей, корветтен-капитан, — говорю я на ломаном немецком.

— Гут, — отвечает немец.

По его усмешке вижу, как он воспринял мой немецкий. Да я и сам знаю, что говорить толком не могу. Зато почти все понимаю, включая военную терминологию.

Я разворачиваюсь и, повесив автомат на плечо, иду к траншее.

— Ну и нервы у тебя, командир. А я уж чуть на курок не нажал. — Андрей выскочил из окопа и обнял меня.

— На, трофей на память. — Я устало протягиваю ему «вальтер».

На берегу уже идет высадка отдельной роты морской пехоты. Вижу, как с «морского охотника» по деревянным сходням на берег сбежал взвод десантников. Сходни, стоя в воде, придерживают два моих разведчика.