Сергей Колбасьев – Поворот все вдруг (страница 34)
У Никиты Веткина были тугие мышцы, блестящие от пота и машинного масла. Он держал клещами стальное кольцо, которое механик обтачивал напильником. Крепкие тиски вышли из комиссара. Кольцо висит в воздухе, а комиссар спокойно смотрит светлыми глазами и ровно дышит.
Инструмента не было, — было упорство и изобретательность. Изобретал Сейберт: паяльную лампу — из примуса, набивку сальника — из рабочих брюк с суриком и много другого. Потом стягивали фланец. Оборвали и пожгли руки, но кончили ремонт за двое суток. И было пора, потому что хлеб тоже кончился.
— Слушай, — наутро сказал Сейберт. Он и Веткин пили чай, закусывая последними остатками вареной рыбы.— Я научу тебя довольствоваться малым. Это рецепт бывшей дамы, которая узнала, что счастье — понятие относительное. Надо насыпать соли в папиросную бумагу, свернуть пилюлей и проглотить. И одновременно ставить чайник на примус. Соль действует через полчаса. К этому времени даже морковный чай настоится. Нет высшего наслаждения, как пить совершенно пустой чай, когда очень хочется пить. А если много выпьешь — в животе бывает теплота и даже сытость.
— Товарищ начальник, «Коцебу»! — закричал наверху вахтенный.
«Коцебу» шел от зюйд-веста малым ходом, посеревший от усталости и долгого смертельного страха. Он, видимо, не смел без «Революции» возвращаться в Таганрог, блуждал по морю между белыми минами и теперь наконец спасся. Он даже затрубил от облегчения, но гудок вышел неуверенным кашлем.
— Лучше пусть он нас ведет. Черт его знает, наш сальник, — сказал Веткин. — Жаль, что столько копались с трубой.
— Сигнальщик! — крикнул Сейберт. — Семафор на «Коцебу»: стать в полкабельтове от нас на ветер. Приготовиться подать буксир.
На мостике «Конебу» сигнальщик не спеша водил красным флажком по обвесу. Потом взмахнул им, точно взлетая — семафор принят. Прозвенел машинный телеграф, и корма медленно покатилась вправо. Потом загрохотал якорный канат, — поход кончен.
Пена под колесами на заднем ходу, грязный, с подтеками, корпус, тонкий дым из трубы камбуза, команда на корме у бухты буксирного конца и высокая фигура капитана на кожухе левого колеса. Всё отчетливо, близко и вещественно.
И сразу другое. Столб горящей воды и черного дыма. В лицо ударила волна упругого воздуха и грома. Когда снова можно было смотреть, столб опадал, оторванная корма высоко висела в воздухе, а вода хлестала всплесками от осколков. Море выгнулось и тяжелой пеной обрушилось на «Революцию».
Больше смотреть нельзя.
«8.40, — написал Сейберт. — Тральщик «Коцебу» пришел с моря и, становясь на якорь, подорвался на мине. Тральщик затонул на трехсаженной глубине. Выяснить подробности его отдельного похода путем опроса единственного спасенного минера Пинчука не удалось, так как спасенный всё время находился в полубессознательном состоянии и вскоре скончался от тяжелых ранений, полученных при взрыве».
— Всё просил его вымыть, — тихо сказал Веткин. — Обмой, говорит, мне наружность. Обмой, обмой, у меня жена в Таганроге. Нельзя таким показываться.
— Его убил я, — сказал Сейберт и положил ручку. У него дергалась щека. — Его и всех остальных. Это я приказал «Коцебу» становиться...
— Его убила контрреволюция! Успокойся, дурак!
В распахнувшейся двери стоял капитан. Он задыхался.
— Мы не пойдем! Товарищ комиссар, товарищ начальник, мы не пойдем! Вся команда наверху! Мы не пойдем! Надо на берег, мы спустим шлюпку.
— Отлично, — ответил Сейберт и встал.
Вся команда была наверху. Минер Грачев и сигнальщик Нексе спиной к шлюпке: они — военные моряки. Против них все остальные. Напирают кучей и тяжело дышат.
— Дорогие товарищи! — Голос Сейберта зазвучал негромко и почти печально. — Я предложил бы разойтись по местам. Через час будет пар, и мы снимемся. Пойдем в Таганрог. Может быть, не взорвемся.
«До чего странно! — подумал Веткин. — Ведь только что чуть не плакал. Посмотрим, что дальше», — и глубоко засунул обе руки в карманы…
— Тогда вы вернетесь домой, — продолжал Сейберт.— А если не станете по местам — не вернетесь. — И вынул кольт.
Через час снялись с якоря и легли на Таганрог. Над местом гибели «Коцебу» поставили вешку.
— Рапорт в письменной форме, если разрешите, представлю завтра.
— Можно, — согласился командующий. — Торопиться некуда.
Он был в том же салоне красного дерева. Тот же дымный воздух и холодный чай на столе. И те же кучи окурков.
— На первом фарватере можно принять бой. Мы его обвеховали.
Хотелось сказать что-то, но что именно, Сейберт забыл.
— Боя не будет, — сказал командующий. — Белые отошли за Мариуполь. Идите спать, Сейберт.
Боя не будет — тем лучше. Надо идти к Пестовским, там чай и гитара, — от этого пройдет усталость. Хорошо, что пошел он, а не Глеб: посбил с Глеба спеси, и оба целы.
— Пойду на «Кострому».
— «Костромы» нет, — сказал кто-то, — расформирована. Семьи на берегу, а пароход отдан в дивизион тральщиков.
— Тогда к Пестовским. Где они живут? — И с трудом встал. На подбородке рыжая щетина, это неловко, но Клавочка не осудит. Даже героический вид, а увидеть Клавочку необходимо. И вдруг заметил, что все молчат, грелка шипит, совсем как тогда, перед походом. Только теперь болят плечи и дым плывет в глазах.
— Странно, — тихо сказал командующий.
Действительно странно, но что именно странно, Сейберт понять не мог.
— Пестовский умер от эпидемической желтухи, — сказал Григорьев, новый флагманский минер. — У нас такая болезнь. Умирают в три дня.
— А Клавдия Васильевна?
— Уехала.
— Одна? — Сейберт схватился за стул. Как могли они её отпустить? Она совсем ребенок.
— Нет, не одна, — издалека сказал командующий. — С портовым механиком Поповым. Идите спать, Сейберт.
Кают-компания «Костромы», узкое лицо с золотыми кудрями. Горелка, гитара и примус — всё так близко и отчетливо. И вдруг столб огня и воды. Оторванная рука Пинчука. «Обмой мне наружность». А тех на «Революции» он сам расстрелял бы... Клавочка? Но разве можно думать о любовном и разве смерть одного страшней всех других смертей?
— Безразлично, — сказал он вдруг.
— Идите спать, Сейберт, — еле слышно повторил командующий.
— Есть. Иду спать. — Повернулся и на негнущихся ногах пошел к страшно далекой двери.
РАССВЕТ
Каковая комиссия, для вашего сведения... По-видимому, мой хитрый флаг-секретарь хотел намекнуть командиру «Владимира», что ему придется взять на довольствие столько-то лишних человек. Но сколько именно?.. Четыре или пять? Считать председателя Гришку Болотова членом или не считать?
С оперативной точки зрения это было совершенно безразлично. Что же касается редакционных поправок, то уже тогда я относился к ним неприязненно.
Я молча поставил под предписанием свою нехитрую подпись.
Будь я, подобно многим современным мне литературным героям, одарен тонкой духовной организацией, на меня сразу нахлынуло бы недоброе предчувствие. Будь я еще проницательнее, я сумел бы угадать, что через восемь лет использую предписание и предчувствие для рассказа. В первом случае мне следовало бы с остановившимся взглядом задержать свое перо в чернильнице, во втором, усмехнувшись, покачать головой. Ни того, ни другого я не сделал, потому что был самым обыкновенным военмором комсостава, по тогдашней сетке, если не ошибусь, пятнадцатого разряда.
Я просто промокнул свой автограф, посоветовал флаг-секретарю незамедлительно отнести предписание на подпись комиссару и ушел получать паек.
Команда «Владимира» с белыми уходить не хотела. К моменту эвакуации на пароходе внезапно испортились донки, шпиль, рулевая машина и еще что-то. Тогда офицерство выпило содержимое главного и путевого компасов, для приличия залило их морской водой, разложило кают-компанейское серебро по своим чемоданам и уехало.
Новый хозяин пришел в лице небритого и ошалевшего от усталости комиссара штаба Никиты Веткина, поблагодарил команду и, за отсутствием в городе свободных комнат, поселился в одной из пассажирских кают.
В штабе кто-то сострил, что именно из-за этого квартирного кризиса Веткин упорно нанимался в уходившую на «Владимире» комиссию Судоподъема. Никита искренне возмутился. Подъем затопленных судов был первым шагом по пути мирного строительства флота. На дне кроме военных кораблей лежали до зарезу нужные транспортеры и нефтевозы. Страна пробуждалась к новой жизни, а люди, поставленные командовать флотом, говорили глупости.
Конечно, он был прав, и, конечно, его назначили в комиссию. Кроме него и Болотова в комиссию вошли: флагманский минер Сейберт и бывший командир затопленного нефтевоза «Казбек» Вячеслав Чеховский.
Слабый ветер из города доносил отрывки духовой музыки, и солнце медленно садилось в расплавленное море. Все машинистки обоих штабов и управления порта, наверное, уже гуляли на приморском бульваре, но командир «Владимира», его тезка, Володя Апостолиди, на берег не собирался.