Сергей Колбасьев – Поворот все вдруг (страница 30)

За кормой на «Красной звезде» кричат «ура». Это ее попадание.

«Ура» доносится издалека и сквозь грохот слышится как сквозь сон. Снова всплеск у белой канлодки, и кажется, что она парит. Во всяком случае, она убавила ход, и четвертый корабль, перекрыв ее, остановился. Новый взрыв издали красивый и нестрашный. Он кажется игрушечным, потому что настоящим выглядит только взрыв на своей палубе. Корабли разошлись, а раненая канлодка сильно покатилась в сторону.

Теперь «ура» кричат на всех кораблях, — она погружается! Над ней выкатилось круглое облачко мягкого пара, и, когда оно оторвалось от воды, на поверхности осталась только тощая черная мачта.

«Ура» громче залпа. От него дрожит горизонт, темнеет в глазах и расширяется сердце.

— Товарищ командующий! — хрипло прокричал Фуше. — Радио.

Он счастлив и очень важен. Он горд тем, что все происшествия боя с точностью до одной минуты занесены в его черную книжку. Он ничего не боится даже того страшного, написанного на синей бумажке из радиорубки и лежащего в его протянутой руке.

— ««Жаркому» атаковать неприятеля», — беззвучно шевеля губами, прочел командующий. И услужливая память подсказала тактические данные «Жаркого»: двадцать шесть узлов, два торпедных аппарата, две семи-десятипяти.

— Не много, но достаточно, — сказал командующий.

Миноносец выскочил вперед и побежал, расстилаясь по воде низким корпусом и длинным черным дымом из четырех труб. Потом повернул, блеснув бортом на солнце, и полным ходом пошел навстречу.

— Атакует, сволочь, — сказал комиссар флотилии.

— Странно, — ответил командующий. В самом деле, зачем они по радио предупредили об атаке? И совершенно неожиданно командующему показалось, что он играет в покер. Противник делает вид, будто купил четвертого туза... Значит, он его не купил, и это только реклама... Но зачем? .. А вот зачем: он хочет отвлечь огонь от своей эскадры.

— Фуше! Поднимите: «Сторожевым судам отбить атаку миноносца».

— Есть!

— Сторожевым судам? — удивился комиссар. — Буксиры против миноносца?

Но ответил только грохот очередного залпа, и комиссар вдруг понял: нельзя ослаблять огонь и нельзя бояться. Иначе пропадешь.

«Данай» сразу увеличил ход и поднял: «Следовать за мной». Сторожевики выровнялись и дали сухонький залп. Потом второй, потом третий, и еще, и еще. Перед носом миноносца снаряды выбили сплошную стену всплесков. Она опадала, снова выплескивалась и переливалась, но оставалась на месте. Такой огонь называется заградительным. Заставить себя в него войти очень трудно. Ми-ноносец не выдержал и повернул обратно.

— Буксиры прогнали миноносец, — сказал командующий.— Ничего сверхъестественного, — и носовым платком вытер вспотевший лоб. Он нечаянно подумал о том, что произошло бы, если бы миноносец дорвался до торпедного залпа.

А между прочим, ничего особенного не произошло бы, потому что «Жаркий» в этот день атаковал с пустыми аппаратами. Четвертого туза у противников не было.

— В головного! — закричал сигнальщик.

Командующий поднял бинокль. Нет... ничего не заметно. Видно только, что белые прибавили ходу... Они уходят из боя.

Внизу снова кричат «ура». Это победа. Комиссар подошел к командующему и дал ему папиросу. Командующий встал и предложил комиссару огня.

— Мыс Хрони, — сказал штурман, и командующий кивнул головой Он уже десять минут тому назад заметил впереди над горизонтом мутно-синее пятно и знал, что это вход в Керчь-Еникальский пролив.

— Как бы кто-нибудь оттуда не вылез, — пробормотал штурман, но командующий повернулся к нему спиной и пошел к трапу.

Он, конечно, не мог знать, что за горизонтом «Беспокойный» подорвался винтом на мине и теперь возвра-щался в Керчь вместе с «Грозным», не посмевшим идти на минное поле. Если бы знал, не удивился. Он был твердо уверен в победе.

— Дальше не пойдем, — сказал командующий. — Отбой! Фуше! Поднимите: «Адмирал выражает флоту свое особое удовольствие», а потом распорядитесь обедом.

Замки открыты, и пушки развернуты по ветру, чтобы остыли. Люди тоже остывают, и на палубе идет приборка.

Сейберт и командир «Знамени социализма» молча ходят по мостику. Из машины доносятся звонкие удары, визг напильника и веселая ругань. Машинная команда еще не кончила своего боя, потому что механик поклялся до Мариуполя починить разбитый клапан.

— Христофор Богданыч, — вдруг сказал Сейберт.

— Ась? — отозвался капитан, почувствовавший себя на мирном положении.

— Чем замечательна Обиточная коса?

— Обиточная? — удивился капитан. — А чем она может быть замечательна? Коса как коса. С обеих сторон море, а посредине песок.

— Море, вы говорите?

— Конечно, море. — И Христофор Богданыч с опаской взглянул на своего начальника. Он, кажется, не в себе: говорит и смотрит очень странно.

— И больше ничего? — задумчиво спросил Сейберт. — А что там делают?

— Ничего, совсем ничего. Только рыбу ловят, — успокоительно проговорил Христофор Богданыч.

— А много там рыбы?

— Рыбы? Известное дело — много. Там самое главное место после донских гирл. В мирное время там и рыбаков не меньше, чем рыбы, а вот сейчас пусто.

— Тогда все понятно, — сказал Сейберт.

«Что понятно?» — хотелось крикнуть капитану, но он удержался. Если начальник действительно не в себе, лучше дать ему отдохнуть. Но Сейберт взглянул на него и на его лице прочел невысказанный вопрос.

— Понятно, почему мы вышли ночью и на рассвете были у Обиточной. — И Христофор Богданыч вдруг почувствовал, что не понимает чего-то очень простого, что обязан был бы понимать. От этой мысли он похолодел. Неужели он сам не в себе?

Он был сильно потрясен боем.

— Чуть правее, товарищ штурман, — сказал сигнальщик и повел рукой по сверкающему горизонту.

— Вижу, — ответил прильнувший к дальномеру флагманский штурман. — Это мачта той самой канлодки. Она лежит на грунте. И на мачте, кажется, люди... Вахтенный, доложите командующему. Он в кают-компании.

— Слева по носу мачта утопленного неприятеля, — доложил вахтенный. Командующий положил ложку и обтер губы куском хлеба.

— Очень приятно.

— Так точно, товарищ командующий. Только на ней люди, которые видны вооруженным глазом. — Вахтенный был из писарей и любил точную терминологию.

— Семафор на «Данай», чтоб обследовал, — распорядился командующий и снова занялся супом, сваренным по его собственному рецепту, а потому очень вкусным.

Вторая тарелка того же супа называлась вторым блюдом, а арбуз — третьим. За арбузом Фуше доложил, что на «Знамени» исправили повреждение в машине и сейчас будут отдавать буксиры.

— Отлично, — отплевываясь косточками, сказал командующий.

— «Данай» возвращается, — добавил Фуше. — Сообщает, что снял с мачты троих из команды погибшей канлодки. Он везет их сюда. — И все встали, потому что пленные — очень редкое явление в морской войне.

Первым на борт «Буденного» вступил голый в офицерской фуражке. Он не мог расстаться с черно-золотой кокардой, последним атрибутом утонувшей власти. Забронированный в серое одеяло с «Даная» и посиневший от холода, он продолжал быть офицером.

Второй, тоже голый и завернутый в сигнальный флаг «ижица», красно-желтый полосами, несомненно раньше был сигнальщиком. Третий, в грязном рабочем платье, конечно, был кочегаром. Он обсасывал потухшую папиросу и при виде людей в фуражках с козырьками выбросил ее за борт. Они — начальство.

— Что вы с нами сделаете? — шепотом спросил офицер и вдруг крикнул: Расстреливайте сразу!

— Ты дурак, Дырка, — спокойно сказал командующий, и офицер вздрогнул. Как был в корпусе дураком, таким и остался. Мало я тебя под винтовку ставил... Товарищ комиссар, позвольте представить: бывший лейтенант Ржевский. Тремя выпусками моложе меня.

— Теперь старший лейтенант,-из последних сил сказал Ржевский и в упор взглянул на комиссара. Он самый страшный, этот комиссар, но бояться не годится... Само слово «комиссар» — зловеще. Что он скажет?

— Теперь уже не старший лейтенант, — улыбнулся комиссар, и от этой улыбки сердце бывшего лейтенанта остановилось. Что же дальше? — Отведите их обедать и выдайте им обмундирование. — И, взглянув на своего смертельно бледного собеседника, комиссар хлопнул его по плечу: — Держись, лейтенант!

Но лейтенант не удержался. У него подкосились ноги, и он с размаху рухнул на железную палубу.

Когда в полной темноте поднимаешься по лестнице, бывает, что на площадке сделаешь лишний шаг вверх. Нога, не встретив ступеньки, проваливается. Это безопасно, но очень неприятно. Так же неприятно, как опрокинуть в рот вместо водки рюмку воды, налитую шутливо настроенным приятелем. От такой рюмки можно задохнуться.

Бывший лейтенант Ржевский приготовился к расстрелу и, когда узнал, что вместо комплекта пуль получил комплект обмундирования, упал в обморок. А когда, очнувшись, осознал, что он больше не старший лейтенант,— потерял способность управляться и, как миноносец с перебитым в бою штуртросом, не держался на курсе.

В кают-компании он жадно хлебал горячий суп и залпом выпил чай с сахаром флаг-секретаря Фуше, но наотрез отказался от папиросы, твердо выговорив:

— От врагов своей родины принять не могу.

Решительно заявил, что он монархист, и не менее решительно, что все белые — прохвосты. Потом обругал комиссаров и сразу же высказал сожаление, что не служил с самого начала у красных.