Сергей Колбасьев – Поворот все вдруг (страница 3)
В этом мире растет маленький Салажонок, впитывая его дух, подчиняясь его законам, усваивая науку моряка. От страниц повести идет шум моря, ветра, запах зноя, морских ночей, приносящих благоухание прибрежных садов. Повесть пахнет порохом, солью, ар6узами...
Колбасьев хороший рассказчик. Он был увлекательным собеседником, который мог рассказать много веселых, остроумных морских историй. Он хорошо знал летопись морских войн и путешествий. Если бы не роковая случайность, он написал бы, я уверен, несколько книг для юношества, которые стали бы любимым чтением молодежи. Он мог представлять целые сцены в лицах, полные доброго юмора, который и сейчас присутствует в иных его рассказах.
Но голого пафоса в его рассказах никогда не было. Он не любил, как и его герои, громких слов. Его краткость убеждала лучше длинных описаний.
Вспомните, как кончается «Салажонок». По пустынной стенке в порту идет огромный начальник дивизиона Дудаков и рядом с ним маленький сигнальщик Салажонок. Они идут как два военных моряка, как два участника боевых исторических операций флота. Салажонок принят в эту воинственную, сложную семью. Он стал своим. Он стал военным моряком. Он заслужил это почетное звание.
Пройдет время, и автор скажет про него: «Он увидел, к чему флот пришел, увидел Азовское и даже Черное море освобожденными от врага. Он остался на флоте и сам стал командиром».
Повести и рассказы Сергея Колбасьева о людях чести и долга могут служить хорошим чтением для воспитания молодых моряков и вообще для юношества. Они рассказывают о временах славных первых лет Октябрьской революции, о людях, которые защитили завоевания Октября от всех врагов; которые в сражениях научились управлять кораблями и пушками, научились перевоспитывать людей и создавать моряков нового Красного Флота.
Когда молодой, неопытный капитан парохода «Владимир» Володя Апостолиди по трагической случайности привел пароход не туда, куда надо, и поставил всех перед лицом позорного плена, он, не находя выхода, застрелился.
Первый его самостоятельный рейс оказался для него и последним. Но разве растерялись старые, опытные моряки, бывшие на его пароходе пассажирами? Сейберт вступил в командование. Через старые минные поля, под налетевшим шквалом пароход стал уходить от английского крейсера.
«Мы пройдем», — сказал Сейберт, у которого в характере много сходства с самим автором, пишущим про моряков «Владимира». «Разве все последние годы они не шли с таким же головокружительным ветром по такому же огромному клокочущему морю! Они должны были дойти, и они дошли. В ноль часов они отдали якорь в Новороссийске».
Они отдали якорь в советском порту.
Наступили другие, мирные будни военного флота. Потом пришли годы новой войны, страшные по трудностям и по испытаниям для флота годы второй мировой войны. Река Шпрее в центре Берлина увидела победоносных советских моряков. Они совершали походы но морям и океанам. Они были моряками надводных кораблей, подводниками, они сражались на морях, на реках, под водой, в морском небе.
Новой славой покрыли себя советские моряки. Но они продолжали славные традиции моряков гражданской войны, тех отважных героев, что в первые годы Великой Октябрьской социалистической революции сражались под гордым красным флагом и победили в историческом споре многочисленных врагов.
Об этих моряках никогда не забывали и не забывают ни в стенах того Морского училища, которое некогда называлось Морским корпусом, ни на палубах тех кораблей, которые плавают сегодня и ничего общего не имеют с боевыми единицами восемнадцатого года.
Об этих моряках и кораблях революции написано много в стихах и прозе. О них рассказано с большой художественной силой в правдивых и красочных повестях и рассказах доброго моряка и доброго писателя Сергея Колбасьева.
1958
ПОВОРОТ ВСЕ ВДРУГ
ЦЕНТРОМУРЦЫ
Ртуть висящего на переборке термометра, постепенно отступая, ушла в шарик; На болтах и дверных ручках медленно нарастает иней. Быстро стынет чугунка, и часы, звонко тикая, отмечают продолжающееся падение температуры.
Давно пора топить. Давно об этом думают все четверо, лежащие на диванах. Покрытые, перекрытые и заваленные одеялами, шинелями, фланелевками и даже брюками — всем наличным обмундированием.
Они не спят и лежат, затаив дыхание. Надо выскочить из-под теплой тяжести, добежать до сидящей на мозаичном паркете чугунки, засыпать ее углем, — но от одной мысли об этом начинается ломота в костях.
Ближе всех к печке лежит Григорий Болотов, и положение его безвыходно. Остальные же утешаются, размышляя о нем.
Гришка — герой: инженер-механик, а начал с машинного юнги. Такой может в подштанниках прыгать на мороз. И прыгнет, потому что, как сознательный человек, не потерпит беспорядка. Взовьется, точно взрывом разбросав свой гардероб, загремит печной дверцей и по положению обложит ленивых прохвостов.
А потом в железной трубе заревет огонь. Можно будет снова уснуть, накрыв голову одеялом, чтобы не видеть белесого, невыносимого света белой ночи.
Так начинается каждый день. Продолжается он постепенным потеплением, борьбой с удушливыми снами, пробуждением в поту и зное. Для троих он идет от еды к еде, от сна к безделью, — они сторожа яхты «Соколица», сторожат, что некому красть, и за сны свои получают паек и даже обмундирование.
Четвертому же, Болотову Гришке, положено за них троих и еще за многих думать и действовать. Гришка — человек политический — выборный член Центромура.
Председатель Центромура Плесецкий от секретных бумаг поднял глаза и обрадовался:
— Здорово, Гришка.
Но матросская простота его голоса была ненастоящей. По слишком новенькой, тоже ненастоящей фланелевке, по рассеченной пробором светлой голове, по восторженным глазам он был несомненным студентом и правым эсером.
— Здравствуйте, — ответил Болотов на вы, потому что не любил Плесецкого.
— Новости, Гришка. Едет к нам из Питера большевик Лазаревич. Портной какой-нибудь, а едет комиссаром.
— Может, тоже студент?
Но Плесецкий точно не услышал.
— Наверное, потребует, чтобы эскадра подняла красные флаги, а это невозможно. Даже Крайсовет понимает. В самом деле, как подымешь красный, если державы признают только андреевский.
— Плевать надо на державы, — неохотно возразил Болотов. Возразил, потому что державы надоели, неохотно — потому что надоело возражать.
— Плюй! — И Плесецкий кивнул в сторону окна.
В широком окне был весь рейд. От белизны прибрежного льда вода казалась почти черной. «Чесма» и высокотрубный «Аскольд»— не корабли, а коробки, мертвые и бездымные. Правее — англичане: броненосец «Глори» и броненосный крейсер «Кокрэн» в зверской, точно индейцы, боевой раскраске. Эти-то живы, может быть даже слишком живы. Еще правее француз «Амираль Об», американец «Олимпия» и итальянец «Эльба». Барахло, но все-таки великие державы.
— И плюну, — сказал Болотов, — Плюну и поеду домой. Надоело.
Плесецкий вдруг покраснел.
— Никуда не поедешь. Наше место здесь, понимаешь? Наш долг охранять северную окраину республики от немецких посягательств!
— Посягательств? — удивился Болотов.
— Посягательств! — загремел Плесецкий. — Читай! — И бросил Болотову телеграмму.
Болотов прочел. Телеграмма была с поста Цып-Наволок. Она сообщала о гибели «Сполоха», расстрелянного неприятельской подлодкой у Вайда-губы.
— Большевики заключили мир! — Плесецкий размахивал рукой, точно с трибуны. — Разве это мир, если немцы топят наши пароходы? Это война, а раз так, мы будем защищаться! Мы вооружим наши миноносцы и бросим их на немцев! Мы будем драться до последнего человека!— И, неожиданно остыв, закончил: — Крайсовет с нами согласен. Так и скажу большевику Лазаревичу — пусть кушает.
Отвечать не стоило. Болотов вышел из кабинета председателя и плотно прикрыл за собой дверь.
Самым выдающимся членом Центромура был Иван Федорович Мокшеев, делегат линейного корабля «Чесма», сам грузный, точно броненосец, лысый матрос в золотом пенсне.
В иные времена он пытался бы стать вождем, но в дни его юности властью были деньги, а потому он сделался бухгалтером. Однако до денег он с бухгалтерского стула не дотянулся, и, разочарованного, его выручила война и романтика.
Он поступил на флот. Десять тысяч верст до Владивостока, назначение на купленный у японцев броненосец, поход через одиннадцать морей и четыре океана!
Увы, романтика — неуловимый дым! Звонкое звание «баталер» обозначало простую писарскую должность.
На «Чесме» водились особо кусачие муравьи, и гальюны оказались перестроенными японцами по собственному вкусу так, что ни встать, ни сесть.
В Индийском океане было очень жарко, в Ледовитом очень холодно, везде одинаково скучно без спуска на берег. Власть жила в кают-компании и была недосягаема, как в бухгалтерские дни. Деньги же оказались ненадежными: судовая макака Колька из личной неприязни разорвал в клочки и опакостил все его двести сорок долларов.
Все это подготовило его к революции, а революция вознесла до небывалых высот: он сделался почти анархистом, но, рассчитывая в конце стать Кромвелем, остался сторонником твердой власти, а потому попал в секретари Центромура, у которого таковой не было.
Сверкнув пенсне, он молча пожал Болотову руку и молча показал ему на стул. Рукопожатие у него было короткое, с безразличным лицом и чуть оскаленными зубами. Английское.