Сергей Колбасьев – Командиры кораблей (страница 49)

Вдалеке на рубке «Орлика» стояла крупная черная фигура — сам командир катера Дубов. Ярко-красные флажки в его руках быстро и отчетливо писали буквы семафора:

— Имею... повреждение... штуртроса...

— Интересно, — усмехнулся Лукьянов.

— Повреждение штуртроса? — повторил Бахметьев.

Он начинал понимать, что случилось, и не отрываясь следил за «Орликом» в бинокль.

— Присоединюсь... к дивизиону... по исправлении... командир... — закончил читать сигнальщик.

— Врет! — с внезапной яростью закричал Бахметьев. — С поврежденным штуртросом совсем не так шел бы!

Лукьянов засмеялся, и это было очень странно — смех так не шел к его темному лицу:

— Лихой моряк! Отлично управляется! И финские лайбы рядом!

Бахметьев опустил бинокль — от злости у него дрожали руки. Никаких сомнений больше не оставалось: лихой Дубов на глазах у всех собирался торговать с финнами. Какое для этого нужно было иметь нахальство!

— Сволочь! — с трудом выговорил он. — Предельная сволочь!

Но никакой бранью «Орлика» остановить было нельзя.

Лукьянов молчал. Опять хотел, чтобы начальник сам распорядился? Совершенно напрасно!

И команда молчала, и сигнальщик, присев на корточки, ждал, что прикажут ответить, и все смотрели на него, на своего начальника, а он не знал, что делать. Наконец не выдержал:

— Товарищ комиссар!

— Ладно, — ответил Лукьянов и повернулся к сигнальщику: — Пиши... Немедленно вступить в строй, иначе арестую... Комиссар.

И когда сигнальщик кончил передавать, «Орлик», сразу развернувшись, пошел на свое место.

— Вот и починили, — сказал Лукьянов. 

 6

Подойдя к кромке минного заграждения, дивизион по сигналу перестроился в строй уступа. Это наиболее удобный для траления строй: впереди идущий тральщик закрывает следующего краем своего трала, и, если все идет нормально, рискует на что-нибудь наскочить лишь головной.

По второму сигналу, застопорив моторы, приступили к постановке тралов. Дело это, вообще говоря, не слишком хитрое, но все же требует кое-какой опытности.

А именно опытности и не хватило ученику Кожину, временно исполняющему обязанности минера на «Орлике». Спустив трал за корму, он раньше времени махнул рукой командиру, и, когда тот дал ход, тралящая часть намоталась на правый винт.

— Стой! Стой! — закричал Кожин.

— Стоп! — подхватил еще кто-то, и командир катера Дубов, остановив моторы, длинно и круто выругался.

Снова «Орлик» вышел из строя, только на этот раз по-настоящему, и в результате получилось черт знает что. Всему дивизиону пришлось поднимать трала и, отойдя в сторону, ожидать, чем все это окончится.

Бахметьев на «Сторожевом» подошел к «Орлику» — осторожно, с носа, чтобы самому тоже не намотать трал на винты, и поднял мегафон:

— Что случилось?

Дубов был зол на все на свете и сдерживаться отнюдь не собирался. К тому же когда-то он был боцманом — высококвалифицированным мастером бранной словесности. А потому, размахивая кулаком над головой, он начал ругаться в бога, в богородицу, в тральную лебедку и еще во что-то. Кончить ему, однако, не дали. 

— Молчать! — крикнул Бахметьев и так ударил мегафоном по рубке, что мегафон, точно бумажный, согнулся пополам. — Здесь вам не кабак, слышите?

— Есть! — неожиданно осев, ответил Дубов. На мгновение у него был жалкий  и даже растерянный вид, но сразу же он снова выпрямился: — Не извольте беспокоиться, товарищ начальник, мигом все наладим.

Бахметьев поморщился: какие слова нашел, подлец! Те самые, которыми он когда-то угождал господам офицерам. Только что не назвал «ваше высокоблагородие». Мразь старорежимная!

И внезапно бывший гардемарин Морского корпуса и даже бывший мичман Василий Бахметьев почувствовал, что ненавидит слова «высокоблагородие» и «господа офицеры». Откуда у него могла взяться такая ненависть? Однако раздумывать над этим было некогда, и ровным голосом он приказал:

— Примите наши концы!

Когда концы были приняты и закреплены, он перебрался на «Орлика», прошел в корму и, держась за стойку поручня, как мог дальше перегнулся за борт.

Много увидеть ему не удалось. Ясно было одно: буйки почти подтянуло под корпус, а на одном из них был подрывной патрон, и это сулило неприятные возможности.

— Дубов!

— Есть!

— Двух человек с крюками в корму!.. Отталкивать от борта правый буек и ловить тралящую часть!.. Мотористам дать несколько оборотов заднего хода !.. Как можно легче!

Приказания исполнялись быстро и точно. Трал зацепить удалось, но, несмотря на все попытки проворачивать винт в ту или иную сторону, ничего путного не получалось.

Только потеряли на этом деле крюк, и ученик Кожин чуть не упал за борт.

Погода, как уже неоднократно говорилось, стояла превосходная, но вода наверняка была дьявольски холодной. Никакого другого выхода, однако, не существовало.

— Кожин, вы натворили, вы и полезете.

— Товарищ начальник, — взмолился Кожин. У него от страха даже подгибались колени. — Не могу я. Плавать не умею. Утону.

— Эх, сопля! — вскрикнул Дубов, сорвал с себя бушлат и бросил его на палубу. — Разрешите мне, товарищ начальник?

Взглянув на него, Бахметьев усмехнулся. Дубов опять играл в лихость. Явно хотел выслужиться, чтобы замазать историю со штуртросом. Что же, пусть поиграет.

— Полезайте. Обвяжитесь концом.

— Не надо концов, товарищ начальник, без них свободнее, — Дубов уже снял фланелевку, брюки и сапоги и в одном нижнем белье стоял у борта.

— Прежде всего срежьте патрон.

— Это мы можем, — весело ответил Дубов. — А ну, кто мне даст бокорезы?

Ему, видимо, уже было холодно, и, чтобы согреться, он несколько раз с силой взмахнул руками. Взял у старшины-моториста большую крепкую кусачку и шкертиком привязал ее к левому запястью, сказал:

— Для нас самое удовольствие купаться, — и, неожиданно перекрестившись мелким крестом, прыгнул в воду.

Липкий холод хлынул ему в лицо и сразу охватил все его тело — так охватил, что было не вздохнуть. как мог сильнее он ударил по воде, всем корпусом выбросился вверх и поплыл обратно к борту. Ухватился за отвод над винтами и на нем повис. Мотал головой, отплевывался, но отпустить отвод не мог. У него немели ноги, и он боялся, что их вот-вот сведет судорогой.

— Замерзнешь, — сказал ему чей-то голос сверху, и ему показалось, что над ним смеются. А это было совершенно нетерпимо. Хуже холода, судорог и смерти. И он стиснул зубы.

Набрав воздуха, оттолкнулся, одним броском доплыл до буйка и схватил его обеими руками.

— Патрон! — предостерегающе крикнул Бахметьев, но теперь беречься было некогда. Нужно было резать тралящую часть, резать как можно скорее, потому что руки уже отказывались.

— Легче! — снова крикнул Бахметьев. У подрывного патрона было четыре широко расставленных пальца. Стоило только одному из них отогнуться назад... — Легче, слышите!

Но Дубов не слышал. Тралящая часть все-таки поддавалась под острыми зубами кусачки, и он старался ее перервать. Из последних сил сжимал ручки, сгибал трал в разные стороны и дергал на себя.

Патрон внезапно соскочил с буйка, и буек, выскользнув, ударил в лицо. От неожиданности он захлебнулся, но пальцев не разжал. Понял: дальше работать на плаву — невозможно. Откашлявшись, взял патрон в зубы, поплыл обратно к отводу и снова за него уцепился. И снова стал рвать трал кусачкой.

Он рвал его очень долго, смертельно долго — ему казалось, по крайней мере полчаса, но на самом деле — около двух-трех минут. Наконец последние стальные пряди лопнули, и трал ушел вниз.

— Вот! — крикнул он, взмахнув патроном.

— Бросайте! — приказал Бахметьев, но он покачал головой. Закинул ногу на отвод, подтянулся свободной рукой и полез на борт. Его сразу подхватили сверху.

— Бросайте патрон! — повторил Бахметьев.

— Нельзя! — тяжело дыша, ответил он. — Народное достояние. Нельзя! — Он уже стоял на палубе, и вода ручьями стекала к его ногам. Он был очень доволен собой.

Конечно, он вовсе не думал о ценности патрона как народного достояния, но, во всяком случае, боялся его меньше, чем холодной воды. И к тому же он хотел, чтобы им восхищались.

— Игрушка! — сказал он, подкинул патрон над головой и, поймав его, хриплым голосом рассмеялся.