Сергей Колбасьев – Факультет кругосветного путешествия (страница 2)
В канцелярии тюрьмы сняли оттиски пальцев. Здесь тоже говорили по-русски. Были очень любезны, но звонить в полпредство не захотели. Не сомневались, что недоразумение, и утешали: все своевременно выяснится.
Прошлой осенью один русский чудак купался и нагишом попал в Финляндию. На днях выпустили и даже дали взаймы платье до границы. Сидели всего восемь месяцев…
— Занимательно, — ответил Миша, — а главное, продолжительно, и ожег своего друга взглядом сосредоточенного презрения, взглядом такой напряженности, на какую способна лишь высокоразвитая человеческая порода.
5
На допрос возили в том же автомобиле. Допрос был бредовой: почему колбаса и булка? Почему немец? Почему не говорит всю правду? — она и без того известна. Нет, в полпредство звонить никто не будет.
Были очень дружественны, жалели, обещали недели через три поговорить опять и отослали назад, почему-то пешком.
Прямо по тротуару, с двумя элегантными штатскими спутниками. Даже с одним, другой быстро исчез.
Улица набита автомобилями. Дома аккуратные, много стекол и бетона. Люди тоже аккуратные и все торопятся. Когда стали переходить треугольную площадь, слева вывернулся большой грузовик. Оба друга, не желая ему мешать, прыгнули вперед и проскочили перед трамваем. Спутник, по консервативности своей натуры, прыгнул назад и исчез.
Трамвай был длинный с длинной прицепкой. Стоит ли дожидаться спутника. Кажется, эта мысль пришла обоим сразу. Ваня открыл дверцу такси, а Миша немедленно в него вскочил.
«Отель Фенния», скомандовал Ваня, вспомнив надпись у вокзала. Автомобиль крякнул и пошел.
— Теперь надо в полпредство, — шепчет со вздохом облегчения Рубец.
— Ничего подобного, — пишет Волков — перед полпредством нас накроют. Не понимаешь, что ли: они нас там ждать будут…
— Ты что в руках вертишь?..
Миша вздрогнул и заметил, что держит в руках толстый желтый бумажник. Он сел на него и, чувствуя неудобство, автоматически его из-под себя вытащил.
— Дай взглянуть, может, полезное, — говорит Ваня и открывает бумажник. В нем книжечка с плотной обложкой, — орел и звезды, — это американский паспорт.
— Ларри Д. Триггс… Шенектеди… 1903 год, с женой Муриель — читает Волков. — Смотри: в бумажнике зеленая лачка долларов стянутая резинкой, потом песочные бумажки — финские марки, потом еще какие-то.
— До дому хватит, сдачу вышлем мистеру по почте, — резюмирует Рубец создавшееся положение, и автомобиль с пронзительным лаем сворачивает вправо, мимо высокого, доверху зашитого фанерой, строящегося дома. Белая перчатка констебля, зеленый, наглухо застегнутый автоматическими дверьми трамвай, холеная зелень газона и белая тележка мороженщика.
— Мишка! — Волков чуть не кричит от восторга. — Мишка, есть выход! Видишь эту штуку? Это билет аэро до Стокгольма. Лететь через полтора часа, в час дня. Из меня сделаем мистера Триггса, из тебя — жену Муриель. — К черту! — недоверчиво сказал Миша.
— Ничего подобного, в Стокгольм! Там нас никто не ловит, и мы прямо заявимся в полпредство.
— Не хочу женой.
— Чудак! Спасаться надо, куда нам здесь сунуться. Выручай, друг. Заодно превосходно проедемся. Там знаменитый музей естественной истории, — самым соблазнительным голосом сказал Волков.
Музей решает дело, и, скрепя сердце,
Миша дает свое согласие на брак.
6
Трудно было спрашивать в магазине дамское белье, еще труднее бы одевать его на Мишу в закрытом автомобиле.
К счастью, у финнов основательные ноги.
Миша без особого труда натянул на шелковые чулки модные бурые туфли. Такие плетеные, с ремешками вместо шнурков,
Волков был совсем похож на Чарльза Линдберга. Трубка, фотоаппарат через плечо и чемодан свиной кожи. Его жена была очаровательна, но очень стеснялась, ощущая нижними конечностями непривычный холод. Она краснела, и тогда была так прелестна, что прохожие оглядывались. Но муж вел ее крепкой рукой, и она крепко держалась за, иллюстрированный парижский журнал.
Не удивительно, что серый страж у ворот аэростанции любезно им поклонился и с широким жестом посторонился при виде американского паспорта.
— Мистер, вы кажется, американцы? — кричит кто-то по английски. — Моя фамилия Триггс, — и Ваня до боли сжимает Мишину руку.
— Меня ограбили… Мне надо лететь… Украли документы… — настоящий мистер Триггс пытается оттеснить стража и протягивает Ване руку. Он без шляпы и взъерошенный.
Ваня чувствует, как останавливается сердце, и начинают шевелиться волосы под стильным кэпи, но вовремя вспоминает фразу из шведского учебника: «Нищий просит подаяния».
Фраза действует сразу. Мистер Триггс получает от стража удар под ложечку.
Последующее похоже на конец четвертой части «Трущоб Нью-Норка». Взбешенный герой, мистер Триггс одним ударом опрокидывает серого стража, но встречается со вторым серым и одним синим полицейским. Резиновая дубинка, столб пыли и женский визг.
Ненастоящий мистер Триггс, пожав плечами, отводит свою молодую жену подальше от неподобающего зрелища.
На скате к морю на своих паучьих ногах стоит высокий «Юнкере». Белое гофрированное тело и огромные черные буквы на крыльях.
Зеленый с золотом мальчик с пепельницей, привязанной узким ремнем над правым ухом, почтительно подает мешочки из прозрачной бумаги с какими-то шариками.
— В уши, — тихо шепчет Муриель своему растерявшемуся супругу, и тот равнодушно роняет зеленый доллар в протянутую руку зеленого мальчика.
7
Через сорок пять минут сплошного густого грома. Под конец, от привычки его почти не слышно. Внизу по широкому морю ползут острова и пароходы, такие же неподвижные, как острова.
Но вода суживается, и берега становятся выше. Из-за высокого леса встает высокий, нагроможденный на гору, город. Дома вдруг взлетают и закрывают половину неба. Навстречу летит гладкая вода. Она неожиданно прорастает мелкой рябью. Потом небо выравнивается, и город возвращается на свое место.
Море встречает сильным толчком и еще двумя, полегче. Голос мотора становится ниже, впереди расступаются сухие мачты парусников, и открывается широкий бетонный скат аэростанции. Вдруг наступает тишина. От неожиданности она воспринимается, как удар и первое время давит.
У приставленной лесенки, встречает группа джентльменов. Щелкают затворы фотографов.
— Мистер Триггс, — заявляет, обнажив седую голову, передний: — Мы, стокгольмские журналисты, одушевлены… говорит по-английски медленно и нараспев, твердо выговаривая все мягкие буквы — Какого дьявола… — шепчет прелестная Муриель.
— Необычайная быстрота вашего кругосветного путешествия свидетельствует… — Ваня крепко сжимает локоть своей неосторожной жены.
«… Приз, предназначенный первому из прибывающих журналистов — скромная память о старом Стокгольме и наше сердечное пожелание, быстрого хода на всех ваших кругосветных путях. Хурра».
Машут шапками, щелкают аппаратами, жмут руки, с низким поклоном вручают Мише, какой-то серебряный ящик.
На подносе подают шведский пунш в широких», рюмках. Он сладкий, пахнет мышами и страшно крепкий.
Опять кричат и толпятся.
Оттесняют к другому «Юнкерсу» и передают чиновнику у лесенки билет.
Волков успевает рассмотреть слово «Гамбург».
Приходится подниматься в кабину. Другого пути нет.
Опять холодный запах бензина и упругие шарики в ушах. Восторженная группа отодвигается назад и «Юнкере» осторожно лезет в воду.
Опять нарастающий гром, летящая вода и незаметный переход в воздух. Залив поворачивается на оси и уходит вниз.
Покачиваясь, проходит город, «прекраснейший на старой земле», — как о нем сказал поэт Фрединг.
«Где полпредство и твой хваленый музей?» — судорожно царапает на блокноте Миша. Говорить на лету нельзя, блокноты и карандаши развешаны для удобства под окнами.
«Внизу» — коротко подписывает Волков.
Дальше листок попеременно покрывается двумя почерками и по виду напоминает коллективное стихотворение. -
«Дурак».
«Не кусайся, Людмила» (зачеркнуто и надписано: «Муриель»).
«Куда мы летим, обалдуй?»
«Мы — кругосветные путешественники и это наш маршрут. С документами Триггса, нам приходится ехать
«Ладно, давай прыгать отсюда в море».
«Надо удрать в Гамбурге».
«Нет. Едем в Нью-Йорк. Занимательно: зоологический институт, Чикаго: палеонтологический музей. Сан-Франциско — Владивосток, — домой». — «Жалею, что тебе, идиоту, поверил».