– Витя, ты вообще что удумал?
– Ну как… в зону же идём…
– Какую зону?
Обернулся Остряк. Посмотрел внимательно, хмыкнул, покачал головой.
– А какая ещё есть? В эту самую Зону, понятно… ну ты, блин, даёшь. Я-то думал, ты в курсе, раз ничего не спрашиваешь. Но… как бы тебе… не хочу я, чтобы ты бомжевал или на нары отправился. Хотя… хотя чёрт его знает, что лучше. Ладно, щас…
Островидов обернулся и начал отдавать приказы:
– Сайд, Рокер, бегом к КПП на разведку, посмотрите, чем там вояки занимаются. Камыш, к рации, послушай эфир… и следи за датчиками, здесь уже должно ловить торсионку. Кацо, а ты расскажи Фреону, что тут почём, пока время есть.
Что-что, а командовать Витя не разучился, организатором он всегда был хорошим. Слушалась его нынешняя «свита» быстро и беспрекословно. Кацо подошёл, хлопнул по земле, мол, присаживайся, и начал говорить. Просто рассказывать, даже не глядя на меня, успевая одновременно с этим набивать патронами запасные магазины для автомата. А я сидел, пытаясь хоть как-то сообразить что к чему, уместить в голове эту новую информацию. С удивлением узнал, что про Зону теперь только ленивый не знает, но, видать, выпал я из жизни крепко со всеми этими последними событиями. В общем, рассказу Кацо я не очень-то и поверил. Я вообще мало чему верил в последнее время, хотя и машина, и автоматы, и взгляд бывшего главного инженера были вполне реальными.
Сигнала ждать пришлось долго. Весь остаток дня и вечер Камыш внимательно смотрел на экран маленького ноутбука, временами переводя взгляд на странные приборы, разложенные на полу кунга. И только за полночь он крикнул: «Есть! Начинается, мужики. Бегом в машину!», а по рации кто-то забубнил: «Внимание! Выброс! Всему личному составу немедленно проследовать в укрытия! Повторяю! Выброс…»
– Гони, – крикнул Островидов в окошечко водителя, и машина, взревев двигателем, вылетела на узкую, захламленную дорогу, затем, через минуту бешеной тряски, притормозила, и в кунг заскочили ребята, отправленные на разведку.
– Ништяк, мужики. Армия по блиндажам попряталась, Выброс на носу.
Двигатель снова взревел, и через полминуты машина с лязгом и грохотом вынесла шлагбаум, похоже, армейского блокпоста – из маленьких окошек кунга ничего видно не было, тем более трясло так, что даже приподняться было почти невозможно.
– Ты смотри, без стрельбы обошлось… ну ты, шеф, голова, – перекричал шум мотора один из парней. – Сколько до погребов?
– Четыре километра ещё. Надеюсь, в темноте вешки видны, дорога тут есть для машины… ого!
Тяжёлый, зубодробительный гул накатил со всех сторон, от которого, казалось, начали мелко вибрировать внутренности, а к горлу подкатила сильная тошнота.
– Ништяк садануло… однако первый звоночек, – крикнул, по-моему, Кацо. – Знатный Выброс намечается, мужики!
И окошечки кунга вдруг высветило густым, насыщенным багрянцем, опять загудело вокруг, и я слегка приоткрыл рот, чтобы не так ощутимо била по зубам мелкая, но противная, болезненная вибрация. Багровый, неприятный свет погас, но зато в голове ровно, громко запело на одной ноте, словно я разом приложил к ушам две телефонные трубки. В нос ударил резкий запах рвоты – кто-то не выдержал накатывающей волнами дурноты.
– Долго ещё? – едва расслышал я голос.
– Уже ря… ом… – разобрал я ответ водителя, но тут в небе оглушительно, трескуче грохнуло. Окошки залило огненно-рыжим светом, постепенно тускнеющим до светло-вишнёвого, и двигатель машины вдруг заглох одновременно с новой волной тошнотворного гула, отдавшегося в голове острой болью.
– Бежим! Здесь меньше полукилометра! Успеем! – гаркнул Остряк.
То, что я увидел потом, до сих пор вспоминается так же чётко и детально, словно это случилось вчера.
Я раньше никогда не видел такого неба, подсвеченного больным розовым огнём, от чего низкие тучи выглядели громадными кусками окровавленного мяса, шевелящимися, какими-то удивительно объёмными, между которыми пробивалось рыжее, злое мерцание. Под этим кошмарным небом ночь превратилась в багровые сумерки, и под ежесекундными вспышками чудных оранжевых и ярко-зелёных молний засверкали крупные капли начинающегося ливня. Остряк бежал впереди меня, направляясь к хорошо видимым в красном зареве домам какой-то деревни, иногда оглядываясь, и я видел сильный, неподдельный страх на его лице.
– Бежим, мужики, БЕЖИМ! – едва услышал я сквозь давящий вой в ушах, затем у меня в носу что-то тихонько хрустнуло, и по губам к подбородку побежала тёплая, липкая струйка.
Небо на секунду полыхнуло тусклым серым светом, от чего тучи из красных стали вдруг чёрными, и сразу после этого мир словно резко оторвали от меня, бросив его куда-то вверх и в сторону, и по сухой траве бежало уже вовсе не моё, а чужое, непослушное тело. Когда в сознании совсем почернело, я до боли прикусил язык, и снова накатила невыносимая тошнота, взорвалась в голове вспышка боли. Зрение почти перестало работать, но мне было ещё видно, как споткнулся Камыш, как его повело в сторону, а затем он просто перестал бежать, упав на колени и задрав к небу лицо.
– Е-му… хана! Всё-о! – сорванным хрипом остановил Остряк Рокера, метнувшегося на выручку другу, и я, оглянувшись, увидел, как Камыш при попытке подняться просто рухнул лицом на дорогу и уже больше не шевелился.
Когда и как свалился Кацо, никто не видел, но в глубокий погреб мы прибежали уже вшестером. Потерю заметили не сразу, так как все вповалку лежали на холодном земляном полу, хрипя и сморкаясь кровью, до белых кругов в глазах сжимая веки от невыносимой головной боли. Выброс кончился через двадцать минут… но я был уверен, что он длился несколько долгих, страшных часов, и когда последние раскаты грома утихли, когда прекратился назойливый «телефонный» вой в ушах, Рокер щёлкнул фонариком.
– Мужики… хана Кацо. Нет его с нами, – прохрипел он.
– И Камыша тоже Зона прибрала…
Остряк, скрючившись, сидел у картофельного ларя, набитого сгнившими до черноты овощами. Он молчал, обхватив голову руками, и Рокер тихонько ткнул его в плечо.
– Не зарубайся, мужик. Не ты виноват… кто ж знал, что машина накроется? Все под Зоной ходим. Сам знаешь, как оно тут бывает.
– Жалко ребят, – вздохнул ещё один, пока мне не знакомый парень в армейском камуфляже, который, кажется, и был водителем ЗиЛа. – Надо было по-моему. На лапу воякам дать, и все дела.
– Угу умный какой. Они тебя после за блокпост пропустят, а потом машину в клочья из пулемётов и посекут. Оно им выгодно… и бабки наши у них, и отпуска с поощрениями от начальства. Так что не трынди… всё правильно Остряк сделал.
И на этом все разговоры закончились. Никто не заснул до самого утра, сидя в углах воняющего гнилым картофелем подвала, слегка освещённого маломощным подвесным фонариком.
Утром мы увидели Камыша. Парень сидел, сгорбившись и низко опустив голову, на рассыпавшейся поленнице в нескольких шагах от погреба. На окрик он поднялся и неуверенной, шатающейся походкой двинулся к нам. Так я впервые понял, что у Зоны есть лицо… обвисшее, с полуоткрытым ртом, забитым хлопьями густой пены. У Зоны были глаза… бессмысленные, почерневшие, налитые кровью. Сама Зона в облике Камыша ковыляла к нам, бессвязно мыча и роняя слюну на грязную камуфляжную куртку.
– Камыш… братишка. Ты чего? – выдохнул Рокер, отступая назад, к погребу.
– Это уже не он, – глухо проговорил Остряк, доставая пистолет. – Зомби.
– Может… может, ещё нет, а? Антишоковое ввести, нейростимулятор…
– После Выброса? Нет, дружище, он мёртвый… как будто сам не знаешь.
Хлопнул выстрел, и во лбу бывшего Камыша появилось тёмное треугольное пятно. Он остановился, поднял руку и начал ощупывать бескровное отверстие. Остряк выстрелил ещё два раза, прежде чем зомби свалился на землю, и практически разбил ему голову, выпустив остаток магазина почти в упор.
– Зачем… – натужно завыл сквозь сжатые зубы бывший водитель ЗиЛа, падая на колени и сгребая пальцами землю в горсти. – Зачем я на это подписался, а? Ну ёлки ж, а… ну, на хрена?..
– Харе канючить. Тебя предупреждали, но ты сам захотел, – не оборачиваясь, проговорил Остряк. – Поэтому заткнись и поднимайся.
«Интересно, а предупреждал ли меня кто-нибудь?» – подумал я вместо того, чтобы спросить это вслух. Но так и не спросил. Ни разу.
Вот и интересно мне до сих пор… спасибо сказать Остряку, Витьке Островидову, напарнику моему первому и последнему, пусть Зона ему пухом будет, или же проклятие бросить его костям, до сих пор, наверное, лежащим в тех самых «смерть-кругах» на Болоте.
– Странно ты как-то спишь, дружище, – заметил Фельдшер. – Вроде и на диван хлопнулся, вздремнул полчасика, и вот уже два часа в потолок пялишься.
– Да так… прошлое не отпускает, – усмехнулся я.
– Знакомо.
– Кем был-то?
– Говорил же – врачом. Хирургом. Причём неплохим, надо сказать. – Фельдшер прикрыл глаза и откинулся в старом, но ещё крепком кресле, которое Хорь, видимо, решил не выбрасывать.
– Я в курсе. Подробнее бы.
– О как. Ну, лады. Только, чур, история за историю.
– Договорились.
– Эх-х… с чего бы начать… ну, я-то сам из семьи докторов. Говорят, конечно, что дети не любят ходить по стопам родителей, но вот со мной совсем другой случай. Я медициной со школы болел, да, мечтал хирургом стать. В восьмом классе ещё начал в Сеченовку готовиться. Химия там, биология, всё чётко, знал я эти предметы получше учителей, батя вузовские учебники достал, когда для меня школьные слишком простыми стали. На олимпиады ездил… даже международные. Физику, алгебру подзабросил я тогда, бывало, двойки проскакивали, но после первых результатов перестали меня по этим предметам пекать, даже на выпускных бумажки с решением подложили. Поступил без вопросов. Ну и отучился до третьего, перешёл на хирургию, красный диплом, ординатура, окончил на ура. Предложили направление в какую-то районную клинику, я туда устроился. Денег, конечно, особо никаких, бюджет, но сама работа нравилась очень. «Больших» операций немного было, в основном переломы, гнойники, два раза удалял аппендицит. Ну, обычная, нормальная работа. Года полтора я в поликлинике той отработал, и позвали меня в область, в крупную больницу. Перевёлся. Работы больше стало, попадались сложные, интересные случаи, и мне потихоньку начали доверять серьёзные операции. И никого я, брат, за всё время не зарезал. Даже в самых плохих случаях справлялся, людей спасал… эх, на словах это не передать. Чувствовал я, что правильно живу, что вот оно, призвание и признание. Что жизнь – штука классная. С одним стоматологом познакомился… красотка вообще. Свадьбу уже планировали. И вот не было печали…
