Сергей Клочков – Фреон (страница 25)
– Ты чего плечи опустил, сталкер? – негромко спросил Фельдшер.
– Да так. – Ишь ты, беспокоится. Но это он зря – как бы я ни задумывался, а Зону всё равно сканирую, это уже на автомате, с инстинктами въелось. – Вон железяка валяется, видишь? Приметное местечко… значит, скоро будем под крышей.
От поваленного трансформатора до бывшей метеостанции километра полтора по такому вот кисляку топать. К ночи успеем, а там и переночуем в одном из домов-вагончиков. Сохранились они хорошо, достаточно крепкие, и, если по очереди, спать можно. Главное, чтоб Выброса в эту ночь не случилось… эх, отрубили наши ПМК от институтских серверов, а «свободовским» спецам я пока не доверял. Опять наудачу прёшь по Зоне, сталкер. Сколько раз говорил себе не надеяться на «авось»…
– Слышь, Фельдшер… тут такое дело. Видишь трясины справа? Короче, если что, сразу не стреляй. На этих местах мерещится… заметишь что странное, головой мотни резко или глаза на секунду закрой, оно и пропадёт.
– А если не пропадёт?
– Не пропадёт – тогда стреляй. Значит, не кажется.
– Ясно…
– А меня уже здесь типа нет? – буркнул Ересь.
– А к тебе типа лишний раз обращаться не хочется. Ты у нас вежливый, как я заметил.
Тонкий, жалобный плач… тень в тумане, похожая на человека, прямо сквозь кусты… ни треска, ни шороха, только тихонько так запищало в ушах. Начинается…
«Здорова, Фреон! – голос Барина, умершего больше года назад, да так натурально, так похоже, словно стоит он вон за тем покосившимся столбом, прячется в волнах тумана. – Иди сюда, чего стоишь? Иди!» И хоть понимаю я, что это глюк, что это просто память моя в этом месте чудит, а всё равно жутко делается. А слева словно набросили на серую хмарь повешенного на парашютной стропе Бивня, и вижу я боковым зрением, как дёргаются его ноги. Моргнуть, резко крутануть головой… пропало…
– Ох ты ж… блин… – выдохнул Фельдшер. – Это от испарений глючит?
– Нет… какое-то пси-поле после Третьей осталось. Здесь, на Болотах, таких мест хватает.
Ересь вдруг тоненько завыл.
– Там… там Хип стоит. Рукой машет…
– Глаза закрой, пройдёт…
– Да нет же, вон она. – Ересь упорно показывал в пустой прогал между кустами. – Ё… ох…
– Не смотри туда, дурак, сказали же. – Фельдшер несильно ткнул костяшками пальцев в затылок Философа.
Ересь отвернулся, рассеянно посмотрел на меня, его зрачки расширились, рот открылся, и он, дико взвизгнув, ломанул в сторону от тропы. Прямо в один из «смерть-кругов».
– Стой, придурок! – Я в несколько прыжков нагнал Философа, ухватил за шиворот и сильным рывком швырнул на землю, в холодную болотную жижу. Ещё бы три шага и… так, мол, и так, товарищи «долговцы», нет больше вашего «оправданного».
– Т-та-та-ам м… э… ты-ыыыы а-аа эта… мма-ать… ах… – Ересь рванулся, вылупившись на меня диким, совершенно безумным взглядом.
– Обожди… щас… – К нам подбежал Фельдшер, и, оттеснив меня, влепил Философу хлёсткую пощёчину. – Успокойся! Всё! Успокойся, я сказал!
Это подействовало. Ересь съежился, потёр покрасневшую щёку, и взгляд его стал немного более осмысленным.
– Сказали тебе – это глюки, понял! Чё увидел – отвернись… ух, ё… ну и напарник у тебя, вообще финиш. И, кстати, ты откуда Хип знаешь, чудик?
– Долгая история, – ответил я вместо Ереси. – На привале расскажу, а пока идти надо.
Метеостанция выплыла из тумана почти одновременно с тем, как затих тонкий писк в ушах и прекратились галлюцинации. Относительно чистое тут место, безопасное и Зоной не слишком порченное – с зелёных вагончиков станции даже не облезла краска, разве что потемнел крытый шифером сарай, и стала рыжей от ржавчины сетка на заборе.
Внутри крайнего вагончика было темно и прохладно. Сталкеры, временами заглядывавшие в это укрытие, соорудили из разного хлама подобие лежанок, посреди «помещения» стоял большой пень со столешницей, примотанной проволокой.
– Я по этим местам и не ходил раньше. – Рослый Фельдшер пригнулся, входя в овальный дверной – Глянь-ка, целая хаза… даже кровати имеются.
– Покойного Малика схрон. – Я уселся на крайнюю лежанку, подтащил рюкзак. – Он по этим турлам любил лазить, считай, жил в этом вагоне, а потом просто не вернулся с Болот. Где и как сгинул – никто не в курсе.
– Может, и не сгинул. – Фельдшер сел рядом, выложил на «стол» две банки тушёнки. – Мог и упорхнуть из Зоны. Знаешь, оно не всем по душе подолгу здесь жить. Некоторые уходят.
– Ага. На тот свет… к Периметру просто так не выйдешь, не говоря уже о том, чтоб перелезть. За полкилометра будешь гарантированный труп, причём в кусковом исполнении. Сам знаешь, какая там стена и пушки.
– Ну, стенка, положим, такая не везде, только возле крупных объектов вроде Чернобыля-7. А на других местах…
– А на других – восемь спиралей «гюрзы» на двухметровой стене, внизу «путанка» и сенсорные мины, а через пятьсот метров вышки с боевыми модулями. Хана со знаком качества…
– Да я не про то… может, он под землёй за Периметр утёк?
– Может быть…
Услышав мой ответ, Фельдшер вытащил карту и, подсвечивая диодным фонариком, начал изучать участки Болота вокруг отметки с надписью: «Какие-то стрёмные бункеры», мурча под нос: «Очень… очень даже… очень даже может быть, да-да-да…».
– Эй, Философ… ты каким боком Хип знаешь? – «Фримен» кивнул, сложил карту и сунул её в непромокаемый чехол. – Я с тобой говорю. Уснул? А… да ты, брат, никакой.
Ересь и в самом деле был «никакой». Он сидел в углу, подтянув колени к подбородку, и временами сильно вздрагивал всем телом.
– Хорошо, что я запасливый… – Фельдшер извлёк из рюкзака ещё одну аптечку лимонно-жёлтого цвета и выковырнул оттуда шприц-тюбик. – «Седатин-5». Мощная синь для таких вот случаев. «Ботаники» не зря в свои аптеки эту штуку кладут… иначе бы крышами повреждались не в пример чаще.
Философ даже не дёрнулся от укола, но через несколько секунд осоловел, успокоился и широко, с подвыванием, зевнул.
– Откуда с Хип знаком? – повторил свой вопрос Фельдшер.
– Она классная… реальная, – лениво пробормотал Ересь. – Это… с Лунём ходила, да… меня подобрали и за Периметр хотели отправить… хм…
– Потому я его и взял с собой. Должок у меня был перед Лунём, – сказал я. – И выплатить не вышло… думал, хоть так, этого дурака от расстрела выручу.
– Сам дурак, – сонно вякнул Ересь, ухмыльнулся почему-то и начал сосредоточенно разглядывать сгибы пальцев.
– Да. Долги – дело святое. Но не в том смысле, что «долговцы», – кивнул Фельдшер.
Расспрашивать подробнее не стал, и на том спасибо. В Зоне есть такое негласное правило – если выручил кого, помог, то негласно тот человек становится тебе должен… не в том смысле, что заплатить там, отдать хабаром или ещё что. Просто надо помочь в ответ. Тоже выручить. А если вдруг не вернулся к костру тот, кому ты «должен», помоги его другу, нет друзей – знакомому, а если не знаешь таких – просто встречному, буде приключится с ним беда. Не забыть только прошептать тихонько про себя – «выплатил». Такие вот долги никто и никогда не спросит, в укор не поставит, но… поверье ходит среди бродяг, что Зона, которая свидетелем была, потребует со сталкера его должок. Глупости, конечно, но… соблюдали этот закон почти все, кто относил себя к честным бродягам, одиночкам. И я не исключение. Но тоже – почти…
Помогли мне Лунь и Хип? Помогли. Ещё как помогли. Должен я им крепко. Так, может, уже выплатил тем, что Ересь из-под пули выдернул и недавно к аномалии не пустил? Но ведь ходит он с тобой как отмычка… и не зря, наверно, Хип ему привиделась на болоте, рукой помахала? Может, не случайно это… а потом, кстати, глянул Ересь на меня – и заорал. Что же он увидел?..
– Слышь, Ересь… гм… Философ. Ты чего так шуганулся по дороге?
– Не надо бы сейчас, – поморщился Фельдшер.
– А, это. – Философ спокойно, как-то замедленно пожал плечами. – Было… в интернате. Ещё шкетом совсем я был, мы с пацанами в мае как-то с уроков утекли. Пруд у нас был старинный в парке, идти минут десять. Ну и мы бегали туда часто, купались, с тарзанки прыгали… я и прыгнул… а там глубоко так ныряешь, если с высоты, бывает, что до дна достаёшь.
Ересь замолчал. Потом замер, вздохнул и продолжил, но уже тише:
– Бухнулся я в воду… солдатиком… холодная ещё, зараза, была. Ну и нырнул до дна… у нас с пацанами игра такая была – кто со дна камешков наберет, тот, типа, крут, самый офигенский ныряльщик. А я вместо песка во что-то такое скользкое рукой попал, мягкое, как сейчас помню, глаза под водой открыл, да много ли там увидишь… поднялся наверх, воздухом дыхнуть, плаваю и не понимаю, чё там такое было. Тут он и всплыл, прямо перед лицом… этот… раздутый весь, глаза, считай, по кулаку… морда во… чёрный… и вонища. Милиция потом его верёвкой из пруда вытаскивала, а я с тех пор не купаюсь.
– Хренасе, – хмыкнул Фельдшер. – Клёвое у тебя было детство, вопросов нет.
– Ну а там, на болоте… в общем, был ты тем самым утопленником. Только что в комбезе и с рюкзаком.
– Брешешь! – Холодок пробежался по спине. Ух ты, чёрт…
– Как хошь… – Ересь пожал плечами. – Это ж, по ходу, просто глюки были…
«Напарник» снова зевнул, издав длинный скулёж, хлопнулся на ворох тряпья и сразу заснул.
– Эх, сказал бы я Луню пару ласковых за Хип, – грустно вздохнул Фельдшер. – Я-то его самого лично не знаю, а вот девчонка из наших была, из «Свободы». Жаль её… весёлая такая, симпатичная, ну да жизни ей, конечно, у нас не было. Сам понимаешь, народ всё больше мужики, а в Зоне баба большая редкость. Она-то ни с кем не мутила, защитить некому, а ретивое у многих играло… достали её, в общем, всеми этими намёками да приставаниями. И как-то не уследили… Кантарь, снабженец наш, вечером пришёл с окровавленной мордой, ругался, орал на всю базу, что, мол, убьёт, только найдёт… пока разобрались что к чему, упорхнула Хип… но Кантарю перед тем по морде и бубенцам так крепко настучала, что тот неделю ходил враскоряку. По пьяни он к ней полез, придурок, ну и получил от девки по всем статьям. Не успели мы остановить её, искали, да разве в Зоне найдёшь кого? Уже чуть ли не поминки устраивать собрались, но потом, правда, на ПМК новости пришли, что она с каким-то крутым одиночкой ходит и в «Свободу» возвращаться не планирует. Знаешь, а с Хип на базе веселей было. Как-то светлее, что ли. Кантарь, скотина… если бы не он, может, до сих пор девка живая была.