Сергей Карпов – Ступени. От мойщика молочных фляг до топ-менеджера глобальной корпорации (страница 2)

К железнодорожной станции мы приехали на Сашкином велике. Он прыгает за руль, я усаживаюсь на багажник. Мину мы, умные дети, завернули в кофту, чтобы помягче было. И я вез ее на руках – по кочкам, колдобинам, ямкам. До самой школы. Это минут десять-пятнадцать в пути, и только сейчас я понимаю – любая из этих минут могла стать роковой.

Заходим в школу с укутанной в кофту миной, поднимаемся на третий этаж – в учительской никого нет. Школьный музей тоже закрыт. Времени уже ближе к четырем часам дня. Мы с Саней, понятно, расстроены – кто ж нам три рубля-то выдаст за находку? И вдруг осенило – поедем домой к нашей учительнице Евгении Даниловне, она-то нам и поможет мину сдать в музей, а там и три рубля, и честно заработанные вкусняшки. Грузимся на велосипед – Саня за руль, я с миной на багажник – и пилим к частному дому учительницы. Десять минут и мы на месте.

– Евгения Даниловна, Евгения Даниловна! – орем, довольные, заходя к ней во двор.

Она выходит навстречу, и – по мере того, как мы разворачиваем мину, наперебой объясняя, как мы ее нашли и что нужно срочно сдать сокровище в музей за три рубля – улыбка сползает с ее лица. Евгения Даниловна зовет мужа, который то ли бывший военный, то ли даже фронтовик. Он почему-то тоже не радуется нашей находке – волосы дыбом, побледнел. Муж учительницы аккуратно взял мину из моих рук, прямо в кофте, и пешком пошел в сторону отдела милиции, который был совсем недалеко. Мы с Сашкой бежим следом, уже подозревая неладное: мину забрали, денег не дали, идем в милицию – что-то явно не так. Всей компанией заходим в дежурную часть. Там дядька сидел в милицейской фуражке – мне показалось, что она приподнялась, настолько он был шокирован. А кругом люди, здание…

Дежурный буквально начал орать на мужа Евгении Даниловны. Суета, паника. Мину вынесли на улицу, двор оцепили, что-то начали с нашим сокровищем делать, а нас с Сашкой оставили внутри отдела и… сообщили родителям. Три рубля нам, конечно, никто не дал. Зато от души дали по жопе. Родителям поставили на вид, нас с Сашкой – поставили на учет в милиции. Правда, это все равно нас не остановило. Позже мы раскопали еще одну мину, но, уже наученные горьким опытом, сразу отнесли ее соседу, одноногому саперу, который выпилил нам из нее порох – в костре горело знатно.

А другие ребята, воодушевленные нашим успехом, тоже начали раскопки в районе насыпи и нашли огромную авиационную бомбу, которая попала в газеты, привлекла внимание саперов и спровоцировала поисковые работы в районе железнодорожной станции. Очень много тогда раскопали неразорвавшихся бомб и мин, по которым, оказывается, годами ездили пассажирские поезда. Выходит, с нас начались масштабные поиски и, возможно, они реально спасли чью-то жизнь, кто ж знает?

А мой друг детства Саша Синяков, с которым после школы дорожки разошлись, в 2024 году погиб на СВО.

Все-таки рванула та мина…

Но не только в лесу нам было интересно. В «центре» нашего поселка (так условно называли место, где расположились продуктовый и хлебный магазины, а также столовая-кафе) было все, что нужно пацану: леденец-петушок за пять копеек, мороженое за пятнадцать, ириски на развес и газировка, конечно. Такое простое детское счастье.

А центром притяжения для всех поселковых был большой парк с домом культуры и летней эстрадой, где регулярно выступала с концертами местная самодеятельность.

Лето в Пенах – отдельный вид искусства. Каждый день мы пропадали на реке. С нее же и кормились – роскошные раки, рыбу ловили самую разную на самодельные удочки, в крайнем случае довольствовались речными мидиями. Иногда к бабушке заскочишь за коржиками и обратно на речку. Дел у пацанов на реке всегда много: мы строили плотины на ручьях из камней и веток, сушили вымокшие насквозь штаны на солнце, чтобы родители не ругали, заряжались солнцем и небом.

Вечерами поселок затихал. Из открытых окон доносились звуки радиоприемников, а на лавочках у домов собирались соседи, чтобы обсудить последние новости или просто поболтать. Мы, дети, дотемна играли в прятки или просто бегали по улицам, пока нас не звали домой. И потом начиналось небо. Всегда миллион на миллион! Черное – насколько вообще можно себе представить плотный черный цвет, расшитое очень яркими, сияющими звездами, на которые я мог смотреть часами. Особенно летом.

В общем, в Пенах можно было снимать фильмы в лучших традициях советского кинематографа. Большой и жизнерадостный поселок, есть даже местная Красная площадь, несколько крупных заводов: машиностроительный, асфальтовый с техническим прудом, куда мы с мальчишками уже весной бегали купаться – вода в этом пруду прогревалась очень быстро, раньше других водоемов. Работал хлебозавод, сахарный комбинат, было свое строительно-монтажное управление и автоколонна. Своя крупная железнодорожная станция, через которую туда-сюда ходили составы на Украину, школы и детсады, дом культуры, развитое сельское хозяйство. Все люди при деле. У нас в промышленных масштабах выращивали свеклу – местные всегда называли ее бурак. В ходу был суржик – смесь русского и украинского языков. Люди дружелюбные.

Машиностроительный завод был самым крупным. Чего там только не производили: какие-то особые бочки, пластиковые изделия, формы для пищевой промышленности, даже чугунолитейный цех свой был. Моя мама работала на этом заводе инженером, папа тоже долгое время трудился на машиностроительном – был токарем-фрезеровщиком. Обычная трудолюбивая семья с правильными ориентирами – живи, работай, не мешай жить другим, будь добрым и открытым. И мне всегда казалось, что именно такой и должна быть жизнь – простой, понятной, когда день начинается по заводскому гудку и заканчивается им же. Серьезно, даже будильники не нужно было ставить – в Пенах жители ориентировались на заводской гудок, и каждое утро начиналось с какой-то очень спокойной и уверенной радости: вот новый день, у тебя есть дом, работа, семья, ты в порядке.

Я вспоминаю свое детство с благодарностью и теплом. Как все ребята, ходил в ясли, потом в детский сад, в школу – и везде был окружен интересными, светлыми людьми. Сейчас может показаться странным, но в поселке, сопоставимом по количеству населения с самым маленьким районом Москвы – Восточным, где насчитывается как раз около 12 тысяч человек, жизнь била ключом: кино крутили, проводились концерты и различные праздники, процветала самодеятельность – моя мама, кстати, тоже пела в заводском хоре. Учителя, врачи, инженеры, не говоря уже о руководителях предприятий, пользовались всеобщим уважением и считались местной интеллигенцией. Работяги тоже чувствовали себя отлично – работа есть, будущее прекрасно, стабильность и всегда есть чем заняться. Проявляй свои таланты и способности как хочешь – танцуй, пой, рукодельничай, в спортивных соревнованиях участвуй. Правда, было очень интересно наблюдать за тем, как смешивались советские и церковные праздники: толпы людей с шариками на первомайской демонстрации и потом те же люди с покрытыми платками головами на Пасхальной службе. Удивительно, как две, в советское время взаимоисключающие идеи – социализм и религия – уживались в одной голове, но никого это не смущало и уж тем более не становилось поводом для конфликтов.

И вот среди всего этого почти киношного великолепия расту я – увлеченный всем на свете, чуточку наивный, открытый и доверчивый паренек. Иногда мне казалось, что я целиком сделан из мечтаний и жажды приключений. И я их устраивал себе сам. Пока не научился читать, фанатично играл в солдатиков, разворачивая самые фантастические сценарии засад, атак и баталий. Теперь-то я понимаю, что уже тогда меня завораживали стратегии и коммуникации – все мои игрушечные герои каким-то образом взаимодействовали, реализовывали определенные сюжетные линии, и никогда их игрушечные отношения не были плоскими, что ли, однозначными. Еще одна детская любовь – настольные игры. Особенно приключенческий «Вестерн» и аналог «Монополии» – «Менеджер». Я даже сам делал настолки: мама приносила с работы большие листы ватмана, а я их разрисовывал кружочками и потом подписывал ходы. Хорошо получалось!

Сидеть за настолками мы могли часами. Обычно собиралась большая компания, и мы играли чуть ли не до посинения. Примерно такая же история была и с солдатиками, правда, там обычно мы играли вдвоем с моим другом детства Димой. Иногда нам родители «навязывали» Свету, мою младшую сестру. Для нее мы с Димкой стабильно разрабатывали отдельный сюжет – то госпиталем она заведовала, то рестораном.

Можно ли сказать, что, сам того не понимая, я играл в жизнь? Пожалуй. И детский опыт потом не раз пригодился мне в самых непростых обстоятельствах – в голове словно включались сигнальные огни, подсвечивающие шаги, которые необходимо предпринять, чтобы прийти к нужному мне результату. Но в детстве это были всего лишь солдатики и настолки…

Сказать, что у меня была какое-то четкое видение будущего – например, стану врачом и никак иначе – не могу. Мне было интересно все, хотелось примерить на себя кучу профессий, потому что в каждой было что-то волнующее.

Сначала я планировал стать космонавтом. Ну а кто из родившихся в 70-80-х не собирался лететь хотя бы на Луну? Наше детство было окутано романтическим флером космонавтики, и я на самом деле бредил звездами – мог часами разглядывать небо, верил, что где-то есть разумная жизнь, ловил «сигналы» посредством радиоприемника и пытался их разгадать.