Сергей Карпов – Латинская Романия (страница 21)
Отдельные поверхностные черты гуманистических влияний в несколько большей мере обнаруживаются в творчестве другого критского поэта — Марина Фальера (1395–1474)[343]. Он происходил из знатного венецианского рода, именовал себя «благороднейшим архонтом»[344] и одно время даже претендовал, правда безуспешно, на часть острова Андрос, так как был женат на единственной наследнице его правителя Пьетро Дзено. На Крите Фальеру принадлежал ряд феодов. Он, кроме того, активно занимался торгово-предпринимательской деятельностью, был, как и Деллапорта,
Марин Фальер известен как автор пяти стихотворных произведений. В первом из них, «Любовном сне», поэт рассказывает другу, кач ему приснилось, что его посетила возлюбленная в сопровождении Купидона, который посвящал молодых людей в тайны любви[345]. Возможно, эта небольшая поэма представляет собой набросок ко второй — драматическому диалогу из 758 стихов «Рассказ и Сновидение», где к участникам первой поэмы присоединяется в качестве действующего лица Фортуна, а также служанка избранницы поэта Атусы Потула. Все, включая Фортуну, убеждают Атусу в искренности любви Марина, и когда наконец произносятся клятвы любви, автор просыпается, укушенный пчелой[346].
Совсем иного характера «Трен на страдания Иисуса Христа», большую часть которого занимает плач Марии и около трети — религиозная драма. По форме это довольно редкое произведение для средневековой греческой литературы, и навеяно оно, видимо, итальянскими образцами[347].
Наиболее интересны две дидактические поэмы Фальера: одна — в форме утешительного письма другу, Бенедетто де Молину, в одночасье потерявшему жену, детей и все состояние. Это первый пример утешительной поэмы о бренности всего земного на греческом языке[348]. Наряду с традиционными суждениями об изменчивости посюсторонней жизни, о том, что человек на земле лишь странник, который должен стремиться к равновесию между скорбями и радостями и презирать мир, о том, что для христианина смерть лишь освобождение от забот и суеты, о необходимости для человека быть благодарным Творцу за его милосердие и ежедневно молиться ему, дабы исцелиться от скорбей, — в поэме есть мысли, быть может созвучные этике раннего итальянского гуманизма или почерпнутые из нее. Фальер убежден, что человек наделен возможностью разумом контролировать свое тело, чувства и способности, отличать добро от зла, а потому не должен жить, подобно зверю. Чтобы познать те потенциалы, которые даны человеку Богом, он должен заниматься просвещением собственного разума, а от познания себя может затем подняться рР познания законов естества и самого Бога. Страдание же дано человеку, чтобы развить умственную отвагу, и чем оно тяжелее, тем выше за него воздаяние[349].
«Поучительные слова» Фальера (написаны ранее 1430 г.) адресованы его сыну Марко. Главная их тема — также человек и его место в мире[350]. Но здесь автор развивает в основном домостроевские принципы, особенно в отношении к женщине, все желания которой он рекомендует смирять. Жена должна в полной мере разделять мнения своего супруга (так Марин понимает единодушие в семье). Фальер не советует что-либо доверять крестьянам; он против чрезмерных развлечений, к которым относит, например, охоту. В этой поэме Фальер следовал жанру Спанеаса, но не подражал автору этого широко известного дидактического стихотворения, а опирался как на источник в большей мере на венецианскую нравоучительную поэму[351]. Фальер не проявил большой поэтической фантазии: приводимые им примеры и образы банальны, метафоры ходульны и традиционны. Как справедливо полагают издатели его текста Баккер и ван Гемерт, Фальер не поднялся над уровнем представлений среднего купца своего времени[352]. Но как раз мировоззрение этого слоя было весьма противоречивым, обусловленным переходным характером самой эпохи.
К XIV в. относится творчество еще одного критского поэта — Стефана Сахликиса[353]. Хотя Сахликис был феодальным сеньором и крупным судебным чиновником, его произведения пронизаны «грубой реалистичностью, дидактическо-сатирической направленностью, ироническим отношением к духовенству, использованием народного языка и следованием фольклорным традициям»[354]. О характере творчества Сахликиса говорят сами названия его произведений: «Главные сводницы», «Собрание гетер» (сатиры, направленные против женщин), «О друзьях» (где дается картина всеобщего корыстолюбия). Сахликису принадлежит также ряд стихотворений об изменчивости судьбы, о тюрьме и тюремщиках и автобиографический «Странный рассказ», где кающийся поэт изображает себя слабым, безвольным человеком, бессильным противостоять козням судьбы — Тихи, увлекающей его на путь порока.
Заметный след в культуре как Крита, так и Западной Европы оставила деятельность венецианского нотария Лоренцо ди Моначи (1351–1428), собирателя и знатока греческих рукописей, канцлера Крита с 1388 по 1428 г., дипломата, историка[355]. В обширном труде ди Моначи «О деяниях, нравах и благородстве Венецианской державы» (20-е годы XV в.) две книги специально посвящены истории Крита с момента его приобретения Венецией до 1363 г.[356] Для произведения, написанного на латинском языке, ди Моначи впервые привлек византийских историков и применил текстологический анализ их трудов. А. Пертузи выявил круг этих авторов: это Никита Хониат (из его «Хронографии» взяты данные об осаде и взятии Константинополя, на основании которых исправлена западная версия истории Четвертого Крестового похода), Георгий Акрополит и Георгий Пахимер. Последующие венецианские историки, не владевшие хорошо греческим материалом, например М.-А. Сабеллико, опирались на труды ди Моначи, уточняя данные венецианской хронистики. Канцлер Крита, кроме того, использовал документы административных архивов, к которым имел доступ, что еще более повышает значение его труда. Сочинение ди Моначи относят к первым произведениям ренессансной исторической литературы[357]. Лично знакомый со многими итальянскими гуманистами, в том числе и с Петраркой, он посылал им с Крита тексты древнегреческих авторов. Так, Франческо Барбаро он отправил «Илиаду» Гомера. Ди Моначи хорошо владел греческим языком, хотя в отличие от Деллапорты никогда не чувствовал себя эллином и не питал симпатий к греческому населению острова. Но он стремился постичь эллинскую культуру и понимал ее значение для ренессансных исканий.
С Критом был связан и другой представитель итальянского гуманизма XIV в., переводчик гомеровских поэм и трагедий Еврипида, ученик Варлаама, Леонтий Пилат. Пилат пробыл на острове более 10 лет, служил там учителем и стремился усовершенствоваться в языке[358]. С этой же целью, а также для собирания рукописей прибыл на Крит венецианский гуманист XV в. Лауро Квирини[359]. Кандия на Крите стала важным центром изучения древнего и нового греческого языка, латыни и даже древнееврейского, располагала хорошими библиотеками[360].
Таким образом, во второй половине ХІV–ХV в. все более утверждается роль Крита как основного передаточного звена достижений греческой цивилизации итальянскому, прежде всего венецианскому, гуманизму. В то же время уроженцы острова итальянского происхождения обогащали своими трудами греческую культуру и способствовали перенесению в нее сюжетов и образов романских литератур Запада. В XIV и XV вв. Крит находился еще в орбите византийской, а не итальянской гуманистической культуры. Воздействие последней ощущалось слабо и лишь в отдельных аспектах и сферах. Однако процесс греко-латинского синтеза в развитии культуры именно там был наиболее глубоким и органичным. Он подготовил расцвет уже собственно новогреческой литературы на острове, особенно драматургии, в ХVІ–ХVІІ вв.
Крит не был единичным явлением в развитии культуры на островах Эгеиды. Интерес к эллинской образованности, античному прошлому и настоящему Эгеиды проявлял эллинизировавшийся в XV в. генуэзский род Гаттилузи, при дворе которых в Эносе происходили диспуты греческих ученых, переписывались и иллюминовались греческие рукописи[361], составлялись хроники[362]. Почти одновременно с творчеством виднейшего поэта венецианского Крита Леонардо Деллапорты в начале XV в. на другом конце Латинской Романии, в Каффе, произведение, несколько напоминающее «Диалог с Истиной», создал учитель грамматики Альберто Альфьери, ломбардец по рождению, но гражданин Генуи. В сходстве двух сочинений «виноваты», видимо, не авторы, ничего не знавшие друг о друге, а литературная мода, возникшая после «Божественной комедии» Данте, на форму мистических видений, философских бесед с духами и душами умерших. Произведение Альфьери названо «Огдоас», так как оно разделено на восемь глав, или сцен[363]. Его действие разворачивается на небесах, и оно построено как серия диалогов. Главным героем «Огдоаса» является казненный в Генуе французским наместником маршалом Бусико сын герцога Миланского 22-летний Габриэле Висконти. Диалоги между персонажами ведутся через два года после его смерти, в 1408 г. Душа юноши беседует с отцом, могущественным герцогом Джангалеаццо, и бывшим дожем Генуи Антониотто Адорно, которые спрашивают Габриэле о причинах происшедшего и затем пророчествуют о судьбах Генуи и Милана, решают этические проблемы. Часто в уста жестокого тирана (например, Бернабо Висконти) автор вкладывает вовсе не присущие ему сентенции о милосердии, доброте, правосудии. Его не заботят точные исторические соответствия. Его произведение — тенденциозный политический трактат, облеченный в форму мистического диалога. Первая часть трактата — прославление рода «сильного и мудрого дожа» Антониотто Адорно («Огдоас» посвящен члену рода Адорно, консулу Каффы, включенному затем в Совет старейшин Генуи, Якопо). Вторая цель — обличение тиранического правления Бусико в Генуе. Альфьери с сочувствием писал о миланской династии Висконти, недвусмысленно предпочитая ее власть французской. Содержащиеся в диалогах «пророчества» явно фиксируют многие уже свершившиеся события: издатель А. Черути датирует текст 1421 г. «Огдоас» написан на латыни. Цитаты из античных авторов, прежде всего Платона, Валерия Максима и Цицерона, и языческие мифологические реминисценции перемежаются с положениями католической догматики и морали, а классическая латынь — с канцелярским языком XV в. Дополнительную ценность диалогам Альфьери придает яркое описании столицы генуэзского Черноморья — Каффы, свидетельства о тесной связи политической жизни Италии и далеких черноморских факторий Крыма[364].