Сергей Карелин – Вольный лекарь. Ученик. Том 4 (страница 13)

Профессор Мелехин стоял у зеркала в своей ванной комнате и аккуратно расчесывал седую бородку и усики. На него уже давно не обращают внимания женщины, но привычка ухаживать за собой осталась.

С недовольным лицом он осмотрел виски с залысинами и тяжело вздохнул — годы не щадят никого, даже выдающегося профессора. Он вышел из ванной комнаты, надел жилет, темно-зеленый сюртук с бархатным воротником, повязал на шею платок и, придирчиво осмотрев себя в большое напольное зеркало, пошел в гостиную на завтрак.

Как только опустился за стол, прибежала служанка с подносом, на котором дымился завтрак, состоящий из отварных перепелиных яиц, отварного говяжьего языка и трех видов сыра.

— Люся, приходил ли почтальон? — спросил он и повесил на шею салфетку, чтобы ненароком не испачкать сюртук, который стоил ему кругленькую сумму, ведь сшит был из дорогой английской шерстяной ткани. Сюртук был ужасно колючий, поэтому без жилета его невозможно было носить, но Мелехин был готов мириться с неудобствами ради привлекательного облика.

— Нет, Петр Артурович. Да и рано еще. Он в это время только до дома Гольдштейна доходит, — ответила молодая женщина, взглянув на настенные часы с кукушкой.

— Если будет письмо из Иркутска, сразу отправь ко мне в академию с посыльным. Не мешкай, поняла?

— Поняла, Петр Артурович. Вам чаю принести или кофею попьете? — поправив чепец, спросила она.

— Эх, Люся, слово «кофе» не склоняется, — покачал он головой. — Давай чай. Небось опять кофе пережарили и будет горчить. Никак вам не дается этот напиток. Вот у Владимира Кирилловича кухарка готовит отменный кофе. Я бы каждый день к нему в гости ходил, да не зовет, — вздохнул он.

Люся развернулась, закатила глаза и, не говоря ни слова, вышла из столовой. Ни она, ни кухарка Прасковья не понимали страсти хозяина к этому напитку. Единственное, что нравилось обоим — это запах, который разносился при жарке. Может, поэтому они каждый раз пережаривали зерна.

После завтрака Мелехин поехал в академию. Занятия уже закончились, поэтому в летнее время он обычно занимался исследовательской деятельностью или практиковался в одной из столичных больниц. Но в последнее время все его мысли были о лекаре-руномаге. За многолетнюю образовательную деятельность он встречал шептунов, алхимиков, духоглядов и даже однажды виделся с некромагом, который уверял, что может связываться с душами умерших, но его отчислили с первого курса, поэтому Мелехин потерял его из виду. Однако ни о каком руномаге он даже не слышал.

За последние дни профессор проехался по всем крупным библиотекам и прочитал все, что нашел о рунах, но в книгах не было ни одного упоминания о том, что руны можно использовать при лечении. С помощью камней с рунами предсказывали судьбу, определяли свое предназначение и даже выбирали партнера по жизни, но на этом все. Именно поэтому профессор с нетерпением ждал письма от своего однокурсника Аркадия.

Добравшись до академии, он зашел в кабинет и хотел приступить к изучению заграничных научных журналов, что привез ему друг из поездки, но, сколько бы ни пытался, не мог понять то, что читает, так как мысли его были далеко.

— Чертов руномаг! — выругался он, встал из-за стола и принялся поливать цветы.

Это занятие его всегда успокаивало, но не в этот раз. Мысленно он продолжал пытаться раскрыть секрет мошенника, который выдает себя за лекаря. Однако так и не мог понять, как можно обмануть человека, что болезни больше нет. В конце концов он решил, что сегодня ему точно не удастся поработать и, выйдя из академии, пошел гулять по городу, не переставая прокручивать засевшую мысль про руномага.

***

Дни сменялись днями. Иногда я останавливался в постоялом дворе или на почтовой станции, но часто бывало так, что я ночевал просто в лесу у костра. Благо погода была хорошая, поэтому даже не требовалось сооружать шалаш.

Примерно через неделю пути, когда мои запасы еды полностью истощились и закончился хлеб, который я купил в постоялом дворе два дня назад, я решил свернуть в деревеньку, мимо которой проезжал. На выцветшей деревянной табличке возле узкой проселочной дороги было написано Теневодье.

Вечерело, поэтому подумал, что было бы неплохо переночевать под крышей, а не на улице, как последние три дня. На жесткой земле и с роем комаров над головой спалось плохо, но я решил как можно быстрее добраться до Красноярска, поэтому останавливался, когда совсем стемнеет, и спал всего часа три, не больше. Судя по карте, которую мне подарил Борис, я проехал уже большую часть пути, поэтому если дальше буду действовать так же, то дней через пять-шесть доберусь до города.

Я ехал по узкой проселочной дороге уже более получаса, но деревни все не было. Это странно, ведь обычно поселения располагались недалеко от тракта. Я знал, что завтра обязательно доберусь до почтовой станции, поэтому уже хотел поворачивать Пепельную в обратный путь и заночевать в лесу у тракта, но тут во тьме между деревьями увидел, как мелькнул огонек. Ага, а вот и Теневодье.

Пришпорив лошадь, выехал из леса и оказался на возвышенности, с которой открывался вид на деревню, что расположилась на равнине у берега реки. Огонек, который я заметил, горел в масляной лампе, висящей на крыльце старого покосившегося дома, который стоял будто на отшибе, поодаль от остальных домов, расположенных довольно кучно.

Я спрыгнул с Пепельной, взял ее под уздцы и подошел к калитке.

— Эй, хозяева, впустите переночевать! — крикнул я, заметив, как в темном окне мелькнуло светлое пятно лица.

Дверь жалобно скрипнула, и на крыльцо вышла старуха.

— А-а-а, путник, — почему-то обрадовалась она. Затем, держась за поясницу, спустилась с крыльца и двинулась навстречу. — Ищешь, где переночевать?

— Здравствуйте, бабушка, — доброжелательно улыбнулся я, хотя не понимал ее внезапной радости. Обычно деревенские настороженно относятся к незнакомцам. Если честно, я даже не надеялся, что меня впустят в дом, поэтому был бы доволен сеновалом или баней. — Да, хотелось бы выспаться, но в лесу такой роскоши нет. Комарье и мошкара живьем съедят, как только костер потухнет.

— Это верно. Потеплело, и кровососы полезли, — кивнула она и смачно ударила комара, впившегося ей в руку.

На вид старуха была самая обычная: невысокого роста, сгорбленная спина, морщинистое лицо и редкие седые волосы, заплетенные в тонкую косу. На ней было длинное зеленое платье из грубой ткани, поверх которого на пояснице завязан шерстяной платок. Одно только выбивалось из общего вида пожившего человека — ясные молодые проницательные глаза.

— Чего стоишь? Заводи свою лошаденку во двор. Вон к той жерди привяжи, — вскинув руку, указала она, — и воды из колодца набери. Устала небось лошаденка-то. Как умоешься, в дом заходи. А я пока ужин подогрею.

— Спасибо, — еще сильнее удивился я.

Старуха даже не спросила, кто я такой, откуда и куда еду. Неужели настолько сердобольная? Или, скорее, беспечная? Ведь я мог быть вором и убийцей, а она сразу в дом приглашает. Ну ладно. Может, у них здесь так принято. Или мой внешний вид вызывает доверие.

Я скормил Пепельной два сморщенные морковки, остатки сухарей и напоил студеной водой из колодца. Затем снял седло и, прихватив свои вещи, зашел в дом.

Изба была старая, из потемневшего и потрескавшегося дерева. Едва открыл дверь, почувствовал аромат трав и аппетитного варева.

— Заходи-заходи. Чего встал? — махнула она рукой, в которой была деревянная лопаточка, которой та помешивала что-то в котелке. — Вещи свои на лавку положи, а сам к столу подсаживайся. Проголодался, небось.

— Вы правы. Горячую еду уже несколько дней не ел, — сглотнув, ответил я, прошел к грубо сколоченному столу и опустился на табурет.

— Сейчас поешь и спать пойдешь. Лежанка за печкой имеется. Жесткая, конечно, но все лучше, чем на улице ночевать.

Пока она помешивала варево, я осмотрелся. Печь располагалась в самом центре дома, но отличалась от тех, что я видел раньше. Это был скорее камин. Внутри над огнем висел котелок, в котором варилось какое-то мясное блюдо.

Вдоль стен располагались полки и стеллажи с кухонной утварью, глиняными горшками, коробами и мешочками. Свет исходил от печи и одинокой свечи, стоящей на столе. Свеча чадила и потрескивала. А еще от нее пахло довольно необычно, чем-то кислым. Даже во рту появился горьковатый привкус.

— Вам не страшно путников в дом впускать? — спросил я.

— Нет, чего мне бояться? Пусть меня боятся, — она повернула ко мне голову и так улыбнулась, что мне стало не по себе. Возможно, все дело в игре теней от печи, но мне на мгновение показалось, что у нее изменилось лицо: стало моложе, а черты острее.

— Вы что же, тут одна живете? — спросил я, отогнав от себя внезапно возникнувшее неприятное, тревожное чувство.

— Да и не одна я вовсе, ведь деревня рядом, а там я всех знаю и к каждому могу зайти. Дружно мы живем. Своих не обижаем.

— А чужих обижаете? — невесело улыбнулся я.

Мне захотелось уйти из этого дома и от этой старухи. Что-то здесь нечисто, но никак не мог понять, что именно. Старуха — как старуха, дом — как дом. Но… Вот это «но» меня и тревожило. Я не мог понять причину внутреннего напряжения и беспокойства. А, может, просто усталость сказывается и фантазия разыгралась?