Сергей Карелин – Пламенев. Книга 6 (страница 10)

Я даже про кивок забыл. Просто услышал, что с парнем все в порядке, и забыл. Сейчас девушка была куда важнее.

Нина лежала на боку, прижимая руки к животу. Под ней расползалась темная, блестящая лужа.

— Освободите место! — рявкнул я, отталкивая подбежавшего Славу. — Гриша, ко мне!

Вскоре он опустился рядом, помогая перевернуть Нину на спину. Рана была и правда очень глубокая. Кровь текла ровно, без пульсации — темная, вязкая.

— Дай посмотреть, — сухо бросил Гриша.

Он работал быстро, уверенно разорвал рубаху на ране. Я смотрел на его лицо, пытаясь прочитать, что он понимает. Гриша не был медиком, но за годы работы с бойцами успел понахвататься много всего, а природное любопытство помогло ему в достаточной степени систематизировать знания, чтобы его с готовностью взял в ассистенты любой городской хирург. Пальцы его двигались по краям раны, надавливали, отпускали.

— Кишечник? — спросил я.

— Не задело, — он говорил сквозь зубы, сосредоточенно. — По мышцам прошло. Но это все равно очень серьезно. Надо шить, а я с собой игл не брал. Не думал, что все будет настолько плохо. Так что пока обойдемся полумерами.

Он прижал к ране тампон, я помог затянуть и зафиксировать бинт.

Нина открыла глаза. Бледная, губы побелели, дыхание частое, поверхностное. Она смотрела на меня, и в ее взгляде было что-то, от чего у меня сжалось внутри.

— Возвращаемся в Сорвальск, — сказал я. Это был ближайший город, по размерам вроде Мильска или Таранска. Двести километров в обратную сторону, но иных вариантов не было. В деревнях такие раны не лечили, вряд ли у деревенских знахарей в принципе были хирургические иглы. — Там есть больница, лекари. Вернемся, я…

— Нет. — Голос девушки был тихим, но твердым. Она мотнула головой, и даже это движение, кажется, отняло у нее силы. — В Шуйск. Если мы вернемся… ты не успеешь…

— К черту этот экзамен! — воскликнул я. — Ты умереть можешь, дурында! А экзамен еще будет в следующем…

— В Шуйск, — повторила она. И вдруг ее пальцы, холодные, липкие от крови, нашли мою руку, сжали. Сил в них было едва, но она сжала. — Давай! Я не подведу…

— Это будет сложно, но она выдержит, — вставил свое слово Гриша. — Меч не задел никаких органов. Если вовремя и правильно обрабатывать рану, чтобы не занеслась инфекция, вопрос останется только в кровопотере и разорванных мышцах, которые будут причинять дикую боль.

Я смотрел на Нину. На ее лицо, на рану, на кровь, которая уже начала пропитывать бинт. В голове крутились варианты. Оставлять ее где-то на постоялом дворе по пути в Шуйск было нельзя. Даже если допустить, что Нину в этот раз не зарегистрируют, ее нельзя будет оставить одну, а значит, кому-то еще придется пожертвовать своим местом в Вязьме. И скорее всего, это будет не один человек.

Разумеется, я хотел успеть к началу экзаменов. И разумеется, человеческая жизнь была куда важнее любых экзаменов. Если бы без срочной медпомощи Нину ждала смерть, я бы наплевал на ее слова и развернулся не задумываясь. Но если вопрос был в выборе и силе воли…

— Ты в этом уверена? — спросил я, сжав ее руку как можно крепче.

— Да! — выдавила она сквозь стиснутые зубы.

— Потом не говори мне, что я тебя не предупреждал, — хмыкнул я и развернулся к остальным: — Сделаем носилки. Чтобы она лежала, прикрепленная к моей спине. На лошади нельзя. Слишком сильно будет качать, да и сидя не вариант ехать.

Лишних вопросов никто не задавал. Работали быстро. Семен и Илья сорвали палатку, срезали несколько веток орешника. Пудов командовал, показывая, как закрепить, чтобы Нина не болталась.

Я стоял в стороне, смотрел, как они собирают конструкцию — что-то вроде рюкзака из палок и брезента, с лямками на плечи. Раненой предстояло лежать на спине как бы поперек меня.

— Саша, — Гриша подошел, держа в руках моток веревки. — Ты уверен? Одно дело — рюкзак, пусть даже с припасами, но уже одни эти «носилки» весят килограмм десять со всеми завязками, ремнями и укреплениями. А Нина — девушка не маленькая…

— Уверен.

Он посмотрел на меня, словно хотел что-то сказать, но только кивнул.

Нина лежала на земле, прикрыв глаза. Зина сидела рядом, держала ее за руку. Я подошел, присел на корточки.

— Как ты?

— Нормально. — Она не открыла глаз. — Только холодно.

Я снял куртку, накинул ей на плечи. Она дернулась, хотела сбросить, но я придержал.

— Не спорь.

Носилки закрепили на мне. Пудов подтянул лямки, проверил, чтобы конструкция не давила на рану.

— Держи спину ровнее, — сказал он. — Если согнешься, она сползет.

Я кивнул. Повернул голову, глядя на Нину. Ее аккуратно подняли и положили на носилки. От неожиданности едва не завалился назад, но успел скорректировать распределение веса. Она лежала где-то в районе моей поясницы, лицом к небу, бледная, с закрытыми глазами. Дышала часто, поверхностно.

— Вперед, — сказал я и двинулся, задавая темп.

Остаток пути превратился в пытку. Сражение ребят с поздним Сердцем перепугало лошадей, и, так как мы не успели привязать их перед боем, сохранить удалось только одну, в поводья которой Пудов вцепился мертвой хваткой. Две других убежали.

Одну из них все же удалось найти в темноте, но вот вторая пропала с концами, несмотря на то что я пускал по следу даже Вирра. В результате ребята лишились возможности отдыхать в дороге хотя бы понемногу.

Я был вынужден не только тащить на себе почти семьдесят килограммов веса, но и постоянно помнить, что нельзя мотаться из стороны в сторону и бухать слишком сильно ногами по земле, чтобы не травмировать Нину.

Так что моя скорость неминуемо упала. Казалось бы, для остальных это — только в плюс, ведь бежать медленнее проще. Вот только, хотя мы действительно начали бежать заметно медленнее, чтобы это компенсировать, не оставалось ничего другого, кроме как бежать дольше.

Два последних дня (первый я не брал в расчет, так как вышли уже около десяти), за вычетом всех привалов и ночного отдыха мы бежали часов тринадцать-пятнадцать. Это было жестко, но и время на отдых какое-никакое оставалось. Семь часов сна в день — вполне приемлемо даже для обычного человека, пусть ему и не нужно пробегать по сто с лишним километров.

Но теперь, чтобы успеть в Шуйск хотя бы к двадцать девятому числу (день я закладывал на непредвиденные обстоятельства, которые, как показала практика, вполне могли возникнуть), нам нужно было бежать по восемнадцать-двадцать часов в сутки.

Я почти не спал. Сутки сливались в один бесконечный день. Мы бежали, останавливались на полчаса, чтобы перевязать Нину, покормить, напоить, быстро поесть самим. Потом снова бежали. Темп все равно упал — вместо ста тридцати километров в сутки мы делали едва девяносто.

Я заставлял себя не думать о сроках. Думать только о том, что Нина висит за спиной, что каждое мое движение отдается в ее теле, что нельзя споткнуться, нельзя дернуть плечом, нельзя бежать слишком быстро — иначе рана откроется.

Нина слабела с каждым днем. Сначала она пыталась держаться, отвечала, когда я спрашивал, как она.

— Держишься? — спрашивал я.

— Держусь пока что, — отвечала она. Голос был тихий, но ровный.

Потом стала отвечать односложно.

— Нина, держишься?

— Да.

Потом перестала отвечать вообще. Только дышала. Часто, тяжело, и я чувствовал, как ее дыхание становится слабее.

Заставлял себя идти дальше. Сжимал зубы, гнал себя, гнал остальных. Ноги гудели, спина затекала, лямки впивались в плечи, натирая до крови. Нина висела на мне, и я чувствовал, как ее вес становится тяжелее — не физически, а как-то иначе. Будто она уходит, и я несу не тело, а каменную болванку.

— Держись, — сказал я ей в темноту на очередном привале. — Еще немного.

Она не ответила. Я поднялся, затянул лямки, двинулся дальше.

К ночи двадцать девятого июня мы добрались до Шуйска.

Город встретил нас высокими каменными стенами — серыми, массивными, с башнями по углам. Факелы горели на них ровными рядами, отбрасывая дрожащий свет на подступающие к дороге поля. Ворота были закрыты. Дубовые створки, окованные железом, смотрели глухо, неприступно.

Подошел к страже. Вирр хотел пойти со мной, но я остановил его. Не стоило пугать людей без причины. Двое стражников в темно-синей форме, с алебардами наперевес. За их спинами — еще несколько, в будке у ворот. Старший, с нашивками на рукаве, рассматривал нас без интереса.

— Мне нужно в город. — Я достал документы, протянул. — У нас раненая. Ей нужен лекарь.

Стражник взял бумаги, пробежал глазами, перевернул страницу, другую. Вернул.

— После заката никого не пускают. Даже по неотложным делам.

Я сжал документы в руке, но голос держал ровно.

— У нас девушка ранена. — В качестве доказательства я повернулся так, чтобы в свете факелов они смогли рассмотреть Нину во всех красках. — Она может умереть.

— Правила есть правила. — Голос его был безразличным, лицо — усталым. — Утром приходите. Ворота открывают в шесть.

Я смотрел на него. Внутри поднималось глухое, тяжелое желание ударить. Схватить за грудки, прижать к стене, заставить открыть.

Мозг уже просчитывал варианты — сколько их, с какой стороны заходить, сколько времени займет прорваться. Двое у ворот, трое в будке. Оружие — алебарды, у старшего, видимо, меч. Если рвануть быстро, с левого фланга…

— Саш, — Гриша тронул меня за локоть, — не надо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Продолжение читайте здесь