Сергей Карелин – Пламенев. Книга 4 (страница 4)

Сидеть неподвижно под этим давлением было испытанием. Это длилось секунд десять — недолго по меркам обычного разговора. Но в тяжелой тишине комнаты, все еще пропитанной запахом перегара и холода, каждая из них тянулась мучительно, заполняясь лишь тихим потрескиванием дров в камине.

— А теперь ответь мне на один простой вопрос, — наконец сказал он, и его голос был нарочито тихим. — Как ты думаешь, почему мы с тобой встретились именно вот так? В этой частной комнате дорогого, пафосного ресторана. В окружении нарядных девиц, которые готовы на все за хорошие чаевые. В то время как я, формальный представитель клана, правящего городом, сидел пьяный в сопли и нарочито играл распутного, безмозглого сынка дворянского рода? Зачем весь этот спектакль?

Он выдержал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе, а мне — прочувствовать его вес.

— И знаешь, что я сделаю, когда наш разговор закончится и ты уйдешь? — продолжил он тем же ровным, безэмоциональным тоном. — Я постараюсь быстро и эффективно напиться до того же состояния, в котором ты меня изначально застал. До потери человеческого облика. Интересно, зачем? Какая в этом логичная, деловая необходимость?

Я удивился, почувствовал легкий диссонанс. Вопрос был не о сути дела, не о моем отказе или его предложении, а о самой форме, об обертке нашей встречи.

Зачем он об этом спрашивает? Просто так, из любопытства? Нет, не похоже. Значит, в этом театральном действе есть скрытый смысл, урок, который он хочет, чтобы я уловил сам, без подсказок. Проверка сообразительности.

Я заставил себя отвлечься от только что озвученного отказа и начал быстро, как учил Звездный, перебирать факты, укладывая их в логическую цепь.

Он представился как Буранов-Топтыгин, но настаивает на фамилии матери, делает на ней акцент. Значит, сознательно дистанцируется от клана Топтыгиных. Или внутри клана у него особое, маргинальное положение, с которым он не согласен.

Сотрудничает с Червиным два года. Примерно с того самого времени, когда банду Червонной Руки едва не уничтожили конкуренты, а сам Червин потерял руку и еле выжил. С деловой точки зрения — странно, иррационально. Зачем влиятельному человеку, даже не самому главному из Топтыгиных, связываться с полуразгромленной, ослабленной бандой? Риски высокие, выгода сомнительная и небольшая. Значит, движущей силой была не немедленная выгода, а что-то еще. Личная договоренность? Общие интересы против кого-то?

Он только что на моих глазах продемонстрировал, как выгоняет алкоголь и хмель из тела. Через циркуляцию Духа. Простой человек, да даже и на Венах на это точно не способен, какими бы техниками ни владел.

Нужен тонкий контроль и мощность. Это уровень Сердца.

Мысль стала обретать четкую форму. Я сделал едва заметный, контролируемый вдох, успокоил внутреннюю дрожь внимания и активировал духовное зрение. Мир налился знакомыми оттенками энергии.

От Игоря исходило свечение. Не ослепляющее, не агрессивно выпирающее, как у того Мага с ледяной саблей, но невероятно густое и сконцентрированное, как расплавленный металл. Оно было сфокусировано в центре его груди, образуя компактное, размером с кулак, пульсирующее ровным светом ядро — без сомнения, Духовное Сердце.

Но не начального уровня, как у Марка или того убитого мной грабителя. Это было что-то на порядок большее. Энергия внутри ядра не клубилась хаотично, а была выстроена в четкую, жесткую, геометрически упорядоченную структуру.

От этого стабильного центра расходились мощные, ровные потоки по всему телу. Не было ни одной слабой или разорванной линии. Энергия была сравнима с Червиным, но, хотя мой названный отец выигрывал в чистой мощи, Игорь брал верх в плане стабильности и полноты.

Мне потребовалось реальное усилие воли, чтобы не изменить выражение лица. Поздняя стадия Сердца. В двадцать пять лет. В любом клане, в любой имперской академии это сочли бы уникальным талантом. Его бы носили на руках, он был бы гордостью семьи, одним из главных наследников и будущих лидеров, лицом клана.

Но он этого не делал. Вместо триумфа и почестей он играл здесь, в роскошной, но воняющей спиртом комнате, роль пьяного, никчемного повесы. Скрывал свою истинную силу от всех. И только что сказал, что снова вернется к этой роли после нашего разговора. Добровольно.

Потом я осознал второе, еще более важное. Он только что показал мне свой истинный уровень. Сознательно. Намеренно. О духовном зрении он не мог знать, но должен был понимать, что я смогу примерно оценить его возможности. По способности вывести алкоголь из тела, по тому небрежному жесту, которым Игорь открыл и закрыл окно комнаты, и банально по тому ледяному холоду, что до сих пор не выветрился из помещения.

Почему? Потому что у него уже есть абсолютный рычаг давления на меня. Он только что снял с меня розыск, за который могла грозить каторга. Если я проболтаюсь кому-либо о его реальной силе, о том, что он не тот, кем притворяется, Игорь легко может все вернуть на круги своя. Или сделать в сто раз хуже, обвинив в чем угодно.

Он не боится, что я его сдам. Потому что я теперь намертво связан молчанием. Он купил его дорогой ценой. Но его вопрос значит, что он не против обменять мою тайну на свою.

— Я… начинаю понимать, — сказал медленно. — Внутри вашего собственного рода вас не любят. Или боятся. Не ценят по достоинству, несмотря на ваш уровень. Возможно, видят в вас прямую угрозу из-за вашей силы, происхождения от матери или просто из-за вашего характера. И вы, прекрасно понимая это, несмотря на ваш реальный уровень предпочитаете не бороться открыто, а скрываться. Не привлекать лишнего внимания. Выглядеть для всех — для отца, братьев, для всего города — беспутным пьяницей, безмозглым дураком и завсегдатаем публичных домов, который тратит время на сомнительные связи с полуразгромленной бандой и просиживает штаны в дорогих кабаках. Никто не будет ждать от вас серьезных действий, стратегических ходов, претензий на власть.

Я сделал небольшую, но ощутимую паузу, проверяя его реакцию. Он не двинулся, не моргнул, только в уголках его глаз, в тех самых тонких морщинках, что прорезались от смеха, теперь собралось другое напряжение — не от улыбки, а от предельной сосредоточенности, от ожидания продолжения.

— И тогда ваше сегодняшнее предложение мне — это не просто выгодное дело или замена одного партнера на другого. Это ваш первый реальный, активный шаг. Шаг из тени. Шаг к тому, чтобы заявить о себе внутри рода не как о пьяном бездельнике, а как о сильном игроке. Создать свою собственную, лояльную силовую структуру, свою опору на улице, которой вы сможете управлять через подставное лицо — через меня. Даже если для этого придется пожертвовать старым, отработанным инструментом в лице Ивана Червина. По сути, вы предлагаете мне помочь вам его предать, отодвинуть в сторону, чтобы укрепить ваши личные позиции в борьбе за наследство Топтыгиных.

Игорь слушал не перебивая, не пытаясь возразить или поправить. Он просто впитывал слова. Потом его лицо внезапно расслабилось, все морщинки разгладились, уголки губ задрожали, и он разразился смехом.

Не тем громким, пьяным хохотом, что был раньше, а чистым, почти искренним, но от этого не менее жестким и безрадостным. Он смеялся, откинув голову на спинку кресла, и даже вытер указательным пальцем выступившую слезу в уголке глаза — слезу не от веселья, а от спазма долго сдерживаемых нервов.

— Браво, — сказал он, когда смех утих так же резко, как и начался, оставив после себя лишь легкую, нервную улыбку на его губах. — Браво, Александр. Ты прав почти во всем. Досконально разобрал мотивацию, как хороший следователь. За исключением одного маленького, но, поверь, очень важного нюанса.

Он придвинулся к столу, уперся локтями в столешницу, и его взгляд снова стал острым, колющим, как отточенное лезвие.

— Мне, честно говоря, нет абсолютно никакого дела до судьбы Ивана Червина. Я не настолько хороший или благородный человек, чтобы задумываться о том, какие последствия мои решения принесут для стареющего однорукого бандита. Он был полезным инструментом последние два года. Возможно, перестанет быть им уже завтра. В этом мире, в котором мы живем, есть только два варианта: либо ты используешь других, либо тебя используют. Сантименты, благодарность, мораль — это роскошь для слабых, для тех, кто может себе позволить проигрывать. Я не могу.

Глава 3

От его слов, сказанных абсолютно спокойно, без злобы или пафоса, просто как констатация закона природы, в животе похолодело, будто я проглотил кусок льда.

Но не подал виду, не дрогнул. Просто продолжил смотреть на него тем же ровным, оценивающим взглядом, заставляя лицо оставаться нейтральной маской.

— Но насчет главного — да. Ты попал точно в цель. Мой отец, Геннадий Викторович Топтыгин, стар. Болен. Он уже не может держать весь род в ежовой рукавице, как делал это двадцать лет. И скоро — может, через год, может, через два — он либо начнет передавать власть и титул, либо их начнут отбирать у него силой. У меня есть два старших брата от законной жены. Есть сестра, которая замужем за влиятельным чиновником из Морозовска. И есть еще с десяток двоюродных, троюродных — всех тех, кто считает, что имеет право на кусок пирога. И все они уже точат ножи, строят альянсы. Я не намерен остаться в этой драке с носом, довольствуясь жалкой пенсией и титулом «младшего отпрыска».