Сергей Кара-Мурза – Манипуляция сознанием. Век XXI (страница 8)

В самой западной философской мысли «демократических» иллюзий давно уже нет. Монтескье в своей теории гражданского общества предложил идею разделения властей, считая, что это ограничит тиранию исполнительной власти. Эти надежды не сбылись. В конце XIX века писатель Морис Жоли даже написал веселую книгу «Диалог в аду между Макиавелли и Монтескье», в которой тень Макиавелли, как теоретика циничной и жестокой исполнительной власти, в два счета объяснила Монтескье, как легко государь может манипулировать другими «ветвями власти» просто потому, что именно он контролирует финансы – даже не прибегая к более жестким средствам. А они тоже, когда надо, применяются.

Когда философы пишут всерьез, они отбрасывают ругательства вроде «тоталитаризма» или «культа личности», а говорят о двух типах деспотизма – восточном и западном. Современный французский философ С.Московичи видит главное отличие западного типа в том, что он опирается на контроль не над средствами производства, а над средствами информации и использует их как нервную систему:

«Они простирают свои ответвления повсюду, где люди собираются, встречаются и работают. Они проникают в закоулки каждого квартала, каждого дома, чтобы запереть людей в клетку заданных сверху образов и внушить им общую для всех картину действительности. Восточный деспотизм отвечает экономической необходимости, ирригации и освоению трудовых мощностей. Западный же деспотизм отвечает прежде всего политической необходимости. Он предполагает захват орудий влияния или внушения, каковыми являются школа, пресса, радио и т. п… Все происходит так, как если бы шло развитие от одного к другому: внешнее подчинение уступает место внутреннему подчинению масс, видимое господство подменяется духовным, незримым господством, от которого невозможно защититься».

Представление же, будто наличие «демократических механизмов» само по себе обеспечивает свободу человека, а их отсутствие ее подавляет – плод наивности. В какой-то мере эта наивность была еще простительна русским в начале века, но и тогда уже Бердяев писал: «Для многих русских людей, привыкших к гнету и несправедливости, демократия представлялась чем-то определенным и простым, – она должна была принести великие блага, должна освободить личность. Во имя некоторой бесспорной правды демократии мы готовы были забыть, что религия демократии, как она была провозглашена Руссо и как была осуществлена Робеспьером, не только не освобождает личности и не утверждает ее неотъемлемых прав, но совершенно подавляет личность и не хочет знать ее автономного бытия. Государственный абсолютизм в демократиях так же возможен, как в самых крайних монархиях. Такова буржуазная демократия с ее формальным абсолютизмом принципа народовластия… Инстинкты и навыки абсолютизма перешли в демократию, они господствуют во всех самых демократических революциях».

Строго говоря, как только манипуляция сознанием превратилась в технологию господства, само понятие «демократия» стало условным и употребляется лишь как идеологический штамп. В среде профессионалов этот штамп всерьез не принимают. В своей «Энциклопедии социальных наук» Г.Лассуэлл заметил: «Мы не должны уступать демократической догме, согласно которой люди сами могут судить о своих собственных интересах».

Говоря о демократии и тоталитаризме, надо на минуту отвлечься и выделить особый случай: что происходит, когда в обществе с «тоталитарными» представлениями о человеке и о власти вдруг революционным порядком внедряются «демократические» правила? Неважно, привозят ли демократию американские военные пехотинцы, как на Гаити или в Панаму, бельгийские парашютисты, как в Конго, или отечественные идеалисты, как весной 1917 года в России. В любом случае это демократия, которая не вырастает из сложившегося в культуре «ощущения власти», а привносится как прекрасный заморский плод. Возникает гибрид, который, если работать тщательно и бережно, может быть вполне приемлемым (как японская «демократия», созданная после войны оккупационными властями США). Но в большинстве случаев этот гибрид ужасен, как Мобуту.

Для нас этот вариант важен потому, что вот уже больше десяти лет проблема демократии и тоталитаризма стала ключевой темой в манипуляции. Как известно, Россия никогда не была «гражданским обществом» свободных индивидов. Это было традиционное сословное общество (крестьяне, дворяне, купцы да духовенство – не классы, не пролетарии и собственники). Либеральные социальные философы называют этот тип «теплое общество лицом к лицу». Идеологи выражаются грубее: тоталитаризм. Как ведут себя люди такого общества, когда им вдруг приходится создавать власть (их обязывают быть «демократами»)?

Это мы видим сегодня и поражаемся – выбирают в основном людей посредственных и очень часто уголовников. Этому есть объяснение низкое, бытовое, и есть высокое, идеальное. Согласно «идеальной» установке, бремя власти есть несчастье для человека! Власть всегда есть что-то внешнее по отношению к «теплому обществу», и принявший бремя власти человек неминуемо становится изгоем. Если же он поставит свои человеческие отношения выше государственного долга, он будет плохой, неправедной властью. В таком положении очень трудно пройти по лезвию ножа и не загубить свою душу. Понятно, почему русский человек старается «послать во власть» того, кого не жалко, а лучше позвать чужого, немца. Если же обязывают, демократии ради, создать самоуправление, то уклонение от выполнения властных обязанностей и коррупция почти неизбежны.

Итак, есть, условно говоря, две «чистые» модели – демократия и тоталитаризм. И самый трудный случай, наш собственный – навязанная гибридизация чужеродной демократии, наложенной на культуру «теплого общества». В этом гибриде наши реформаторы делают вид, что надеются убить компонент «тоталитаризма». Чуть ли не главным инструментом в их усилиях стала манипуляция сознанием.

Ее технология, созданная в США, применяется сегодня в более или менее широких пределах в других частях мира (в России – без всяких пределов). Она должна стать главным средством социального контроля в новом мировом порядке. Разумеется, дополняясь насилием в отношении «цветных». Правда, таковыми все более и более считаются бедные независимо от цвета кожи (например, японцы уже не считаются цветными, а русские уже почти считаются).

Почему способы жесткого духовного воздействия вне демократии не подпадают под понятие манипуляции? Ведь тираны не только головы рубили и «черным вороном» пугали – словом, музыкой и образом они действовали ничуть не меньше. Почему же литургия в храме или беседа политрука в Красной Армии, побуждающие человека к определенному поведению, – не манипуляция сознанием?

Воздействие на человека религии (не говорим пока о сектах) или «пропаганды» в идеократических обществах, каким были, например, царская Россия и СССР, отличаются от манипуляции своими главными родовыми признаками. Вспомним первый признак – скрытность воздействия и внушение человеку желаний, заведомо противоречащих его главным ценностям и интересам.

Религия и официальная идеология идеократического общества не только не соответствуют этому признаку, они действуют принципиально иначе. Их обращение к людям не только не скрывается, оно громогласно. Ориентиры и нормы поведения, к которым побуждали эти воздействия, декларировались совершенно открыто, и они были жестко и явно связаны с декларированными ценностями общества.

И отцы церкви, и «отцы коммунизма» считали, что то поведение, к которому они призывали, – в интересах спасения души или благоденствия их паствы. Поэтому и не могло стоять задачи внушить ложные желания и скрывать акцию духовного воздействия. Конечно, представления о благе и потребностях людей у власти и большей или меньшей части населения могли расходиться, вожди могли заблуждаться. Но они не «лезли под кожу», а дополняли власть Слова прямым подавлением. В казармах Красной Армии висел плакат: «Не можешь – поможем. Не умеешь – научим. Не хочешь – заставим».

Смысл же манипуляции иной: мы не будем тебя заставлять, мы влезем к тебе в подсознание и сделаем так, что ты сам захочешь. В этом – главная разница и принципиальная несовместимость двух миров: религии или идеократии (в так называемом традиционном обществе) и манипуляции сознанием (в так называемом демократическом обществе).

Многих вводит в заблуждение сходство некоторых «технических» приемов, применяемых и в религиозной, и в пропагандистской, и в манипуляционной риторике – игра на чувствах, обращение к подсознанию, к страхам и предрассудкам. Хотя в религии и идеократической пропаганде использование этих приемов – следствие слабости и незрелости, а в манипуляции сознанием – принципиальная установка. Более того, религиозные конфессии, взявшие курс на обновление и озабоченные успехом в политике, впадают порой в соблазн освоить большие манипуляционные технологии. Мы уж не говорим о тех сектах и «церквях», которые являются прежде всего политическими (иногда криминальными) организациями, которые, напротив, используют религиозные «технологии» в целях манипуляции.

Об этом – одно из едва ли не главных размышлений Достоевского, выраженное в Легенде о Великом Инквизиторе. Сошедшего на Землю Христа Великий Инквизитор посылает на костер, чтобы он не нарушал, как бы мы сегодня сказали, Мирового порядка, основанного именно на манипуляции сознанием. Великий Инквизитор упрекает Христа в том, что Он отказался повести за собой человека, воздействуя на его сознание чудом.