Сергей Калашников – Фб '98 (страница 92)
А на улицах Москвы уже стреляли по ночам; и новоиспеченный комиссар НКВД Лаврентий Павлович сцепился в отчаянной схватке с осмелевшими командармами; и Гитлер, позабыв все другие свои заботы, с неиссякаемым интересом читал и перечитывал подробные донесения абвера о развитии событий в России. От того, чем закончится московская die Belustigung, зависела не только судьба Страны Советов, но и судьба всей Европы, а то и мира. А в Москву стекались люди, забивая плотной массой вагоны; они ехали проститься с вождем, и никто не мог им объяснить, что происходит, почему нет доступа к телу и когда будут похороны.
Но Игорек не мог знать всего этого. Заключенные шептались по углам тесных камер, обсуждали скудные сведения, приносимые с воли очередной партией арестованных, но Игорек не слушал этих разговоров, не воспринимал их, находясь в пределах узкого затуманенного мирка своего нового полубредового бытия. Он сидел на полу камеры; избитое тело болело, гудела голова, и ему казалось, что он видит Митрохина, и Митрохин кивал и улыбался ему, и словно манил куда-то молча, жестами. И хотелось поверить ему, встать и идти, но Митрохин начинал исчезать, сквозь его прозрачное тело можно было разглядеть стену; его место занимала мама, поджав губы, качала головой, смотрела укоряюще.
Иногда ему казалось — происходило это чаще всего в ходе допросов — что он видит того седовласого полковника, что отправил его и других умирать в этот жестокий кровавый мир. Полковник обычно находился в тени, сидел за столом в кабинете и вроде бы даже сочувственно наблюдал за тем, как избивают Игорька. Форму старшего офицера Корпуса он сменил на форму полковника НКВД, но Игорек все равно узнал его, и когда кто-нибудь из допрашивающих бил его по лицу с криком: «Ну говори, вражина, на кого работаешь?», он пытался сказать им, что врагом он стал по ошибке, а настоящий враг вон там, за столом, но распухшие губы отказывались повиноваться, из горла вырывался лишь слабый стон.
Однажды смурные от бессонницы «голубые фуражки», войдя в камеру, приказали всем встать и строиться в коридоре, потом гуртом повели заключенных на выход, чего раньше никогда не делалось. Кто-то крикнул:
— Мужики, кончать ведут!
И толпа вмиг обезумела. В узких коридорах трудно и опасно стрелять, но «голубые фуражки», запаниковав, открыли огонь. Истошно закричали раненые. Игорька сильно толкнули, он упал бревном и ударился головой о бетонный пол. Когда он очнулся и получил возможность более-менее адекватно воспринимать действительность, то обнаружил, что находится внутри вагона-зака, на Архипелаге прозванном «Столыпиным». Купе этого вагона, отгороженные от коридора косой решеткой, с маленьким окошком на уровне вторых полок были набиты под завязку — до двадцати человек на купе. В невыносимой духоте они ехали уже сутки, и не было никакой возможности расслабиться, размять затекшие члены, элементарно справить нужду.
— Где я? — спросил Игорек хриплым шепотом у притиснутого к нему старичка в рваной косоворотке.
— Так что ж, — отвечал старичок, невесело усмехаясь. — По этапу везуть, дело известное.
Поезд шел очень медленно, подолгу простаивая на каких-то заброшенных полустанках. Заключенных из него не выводили, конвой покуривал в коридоре, делая вид, что не слышит ни мольбы, ни проклятий. Кормили селедкой, после селедки мучила жажда, но воду конвой наливал неохотно и редко: замучаешься потом эту рвань в сортир выводить. Так и ехали.
Игорек думал, что умрет здесь; сил жить у него почти не осталось. Он думал только: скорее бы. Но смерть пока обходила его стороной. Обошла и на этот раз.
Как-то поезд стоял особенно долго, и заключенные услышали отдаленную канонаду.
— Мать честная, война у них там, что ли? — предположил кто-то с третьей багажной полки.
— Этого быть не может, — уверенно заявил другой, сидевший на полу. — Это вам не семнадцатый год! Какая война?
Тем не менее все зашевелились, а те, кому повезло захватить «престижные» места на вторых полках, приникли, свесившись к зарешеченному окошку.
— Не видать ни черта.
— Дай я посмотрю.
— Эй, вы, урки, хватит п…ть, толково говорите, что видно. И в этот самый момент возник свист, сначала — предельно тонкий, едва различимый, затем — растущий, все заглушающий. Потом рвануло так, что качнуло вагон, и один из любознательных сверзился вниз на охнувших в один голос заключенных.
— Вот едрить твою налево, — сообщил старичок в косоворотке. — Как в Гражданскую.
Все затаили дыхание.
Грохот канонады усилился. Очевидно, фронт придвигался. И придвигался быстро.
Протопав по коридору, конвой высыпал из вагона. Охранники забегали вдоль состава. Пока еще можно было различить их выкрики:
— Наступление… наступление…
— …Вашу мать! Какое наступление?! Ты хоть соображаешь, какую…
— Танки прорвались!..
— Связь… связь… свяжитесь же…
— Поджигай вагоны, чего уставился?! Поджигай, кому говорят!..
Последнее это восклицание, произнесенное рядом и отчетливо, расслышали все.
— Мама родная, да они нас спалить хотят!
Заключенные, не веря, уставились друг на друга. Но последовавшая за приказом возня под окнами и острый запах керосина, проникший в вагон, не оставляли места сомнениям.
— Ломайте решетку! — взвизгнул кто-то сверху. — Ломайте решетку! Навались все вместе!
— Ее разве сломишь?
— Ох скоты, ох и скоты! Ведь спалят же, так запросто и спалят.
Все шло к тому, что сейчас начнется паника и в тесноте заключенные просто передавят друг друга еще до того, как конвой подожжет вагон. Нечто похожее творилось и в соседних купе. Грохнул новый взрыв — на этот раз снаряд лег чуть дальше.
— Что же делать-то?! Что же делать-то, братцы?! Последние эти слова заглушил рев двигателей.
— Танки! Танки! — завопил тот мужик, который сумел удержаться у окошка.
И новые крики снаружи, сухие щелчки выстрелов. У Игорька от рева, грохота и криков нестерпимо разболелась голова, а перед глазами замельтешили яркие разноцветные точки. Он зажал уши ладонями и скорчился на своем месте, чтобы только не видеть ничего, не слышать ничего. Он готов был умереть, но снова выжил.
Рев двигателей сошел на нет. В коридоре вдруг появился охранник. Не видя ничего от ужаса, с перекошенным лицом он успел почти добежать до купе конвоя, но грохнуло два выстрела — один за другим — и охранник с лету уткнулся носом в пол. В коридор шагнул новый персонаж — веселый молоденький танкист в комбинезоне и кожаном шлеме, с огромным пистолетом в отставленной руке.
— Ну что, мужики, заждались?! — радостно спросил у открывших рты заключенных.
Он снял шлем, и сразу стали видны веснушки на его потном и грязноватом лице. Он засунул пистолет в кобуру и наклонился к хрипящему на полу охраннику. Отыскал связку ключей и пошел вдоль решеток, снимая замки.
— Выбирайтесь, — пригласил он, — да только по одному, не кучей. А то передавите друг друга, — танкист засмеялся.
— А кто вы такие будете? — поинтересовался старичок в косоворотке.
Освободитель посуровел.
— Танковая бригада «Львы Троцкого», — отрапортовал четко.
— Откуда такие?
— Ха, они еще спрашивают! — почему-то возмутился танкист. — Вылазьте по одному, нечего тут дискуссию разводить…
Заключенные хлынули на волю, останавливались, жмурясь на ярком солнце и разглядывая с замиранием странные, необычайной формы башни танков, что растянулись колонной вдоль всего состава на бегающих танкистов, на распростертых под ногами конвоиров, еще минуту назад выступавших в роли злых богов для измученного племени заключенных, а теперь — или растянувшихся в смертной судороге в грязи, или построенных здесь же с поднятыми над головой руками.
Еще одна новообразовавшаяся реальность, войдя в прямое соприкосновение с другой, прекратила существование…
Урок политической правильности (Dieu! — что за название!) сегодня вела поручик лейб-гвардии Ея Императорского Величества, младшая дочь Государыни Всех Британских губерний Жемчужного Пояса Пресветлой Империи баронесса фон Больцев Александра Сергеевна. Это была высокая и весьма спортивная дама, коротко, по армейской моде, стриженная, с прямым взглядом и сильным голосом.
Вера долго не могла понять, почему в имперской армии служат женщины, да еще и столь высокого в категориях Империи происхождения, но когда ее познакомили с официальной версией истории этого нового для нее мира, все встало на свои места. Пресветлая Империя была не просто сверхдержавой, Пресветлая Империя была сверхдержавой с четко выраженной политикой экспансии. Определилось так исторически. Долгое время (почти целое тысячелетие!) на ее территории существовало множество мелких государств-княжеств, находившихся в состоянии перманентной войны друг с другом. Война эта ослабляла нацию, делая ее города легкой добычей для тевтонов запада и кочевников востока. Так продолжалось до тех пор, пока четыреста лет назад не появился человек, ум, воля и военное искусство которого сумели поднять с колен униженный и почти уже уничтоженный народ. Звали этого человека Александр Новгородский, он стал основателем Пресветлого Новгородского Княжества, и первым русским, которого могучие тогда бароны Тевтонии признали равным себе. Именно его усилиями, а впоследствии усилиями его сыновей — Новгородское Княжество выросло до размеров всемирной Империи.