Сергей Калашников – Фб '98 (страница 88)
Может, так оно и есть, как в фильме, думал Максим, не веря самому себе, изо всех сил стараясь не верить, словно в страхе как-то спугнуть верой действительно существующую защиту. Но ведь был же кто-то тогда (помнишь незнакомца, вскочившего на подножку грузовика?), и был кто-то, остановивший неумолимых преследователей. Не милиция же…
Кончилось тем, что Максим окончательно запутался в клубке версий, гипотетических построений, невысказанных надежд и бесполезных вопросов. Рекомендаций никаких он для себя так и не выработал. Нужна помощь, но к кому обратиться за ней? В компетентные органы пойти? Там поднимут на смех, если не возьмут, чего доброго, на заметку. К коллегам? Примут за сумасшедшего, начнут обходить стороной, замолкать при появлении, крутить пальцем у виска. Близких друзей у Максима не было: не нашел как-то среди этих «демократов» и «либералов» близкого по духу человека. Своей девушки пока не имелось тоже. Да и что сказала бы ему «своя» девушка: «Максим, ты не в себе?» Остается уповать на эффективность защиты, даже если никакой защиты на самом деле нет.
Между тем Максим совершенно напрасно отбросил идею рассказать об этом компетентным органам. Потому что кое-кто, один человек в Российской Службе Безопасности, давно и пристально наблюдал за ним самим и за происходящими вокруг него событиями. Этот человек в этот же самый день, взглянув на часы, принял наконец решение, одобрив его кивком собственному отражению в огромном, на полстены, зеркале. После чего вызвал двоих наиболее расторопных своих подчиненных.
— Пора, — сказал он этим двоим.
И те, ни слова более не говоря, отправились выполнять задание.
Митрохин умирал.
Он лежал на полу переполненной камеры Лубянки, в духоте, на подстеленной под него десантной куртке Игорька и бредил.
— Люба, Любочка моя, — звал он, мотая головой. — Где ты, Люба? Почему я тебя не вижу?…
Игорек, стоя на коленях, придерживал его голову с горячим, как хорошо растопленная печка, лбом, с волосами, перепутанными, мокрыми от пота, чтобы Митрохин не расшибся об грязный пол.
— Люба! Люба! — звал Митрохин.
— Заткни его! — рявкнул кто-то злобно из другого угла камеры. — И так тошно.
— Человек в бреду. Человек тяжело ранен. Как вы можете? — урезонил «рявкалыцика» другой голос.
Игорек с благодарностью посмотрел в ту сторону. Там, тоже на полу, обхватив руками колени, сидел парнишка — может быть, только чуть постарше Игорька — с характерной наружностью: кучерявый, черноволосый, смугловатый, с большим некрасивым носом. Губы у парнишки были разбиты, рубаха порвана, в уголках рта запеклась кровь. Заметив, что Игорек смотрит в его сторону, парнишка улыбнулся распухшими губами и кивнул.
— Люба, Люба, — шептал Митрохин.
Когда расположившегося напротив высокого и молчаливого мужчину увели на очередной допрос, парнишка пересел на освободившееся место, ближе к Игорьку.
— Добрый вечер, — сказал он тихо. — Меня зовут Иосия. Фамилия — Багрицкий.
— Игорь.
— Что с вашим другом? — спросил Иосия, кивая на стонущего Митрохина.
— Он умирает, — с горечью отвечал Игорек, чувствуя, как задрожали вдруг губы. — А эти суки не хотят ничего слышать…
— Это понятно, — мягко заметил Иосия, — у них теперь все вверх дном. Хватают людей прямо на улицах — настоящие облавы… — Он помолчал, а потом еще понизил голос: — Правду, наверное, говорят, что с Усатым кто-то разобрался?
Игорек не ответил. Только сейчас он начал понимать, в какую заваруху сунул его и еще девятерых парней-сокурсников седовласый полковник. И понимание это его ужаснуло. Все действительно полетело вверх тормашками; основы миропонимания рухнули с обвальным грохотом рассыпающихся в крошево колонн. И снова, как наяву, Игорек с замиранием видел: рвущуюся пленку капсулы, прыжок в просторный, освещенный ярким утренним солнцем кабинет, мягкий ковер под ногами; движение, отработанное до автоматизма: большой палец правой руки вниз — щелчок спускаемого предохранителя, автомат у бедра, указательный палец уже давит на спуск, глаза ищут, нашли цель — оторопевшего от неожиданности маленького рябого, но чем-то очень знакомого человека в форменном френче; и вдруг ответная стрельба со стороны выпрыгнувших секундой позже ребят в амуниции корректоров Корпуса; они почему-то стреляют по своим же; и родное, но перекошенное лицо Митрохина под прозрачным забралом защитного шлема. А потом — только летящие гильзы, летящие пули, с глухими ударами пробивающие защитные жилеты, и снова получается так, что кто-то прикрыл Игорька своим большим сильным телом, и Игорек вдруг оказывается на полу, заливаемый чужой кровью.
Он ждал, лежа в полубессознательном состоянии, того немыслимо страшного момента, когда новообразовавшаяся альветвь начнет судорожно сжиматься, отмирая, уходя на Темную Сторону времени, сминая в агонии своей миры, ее составляющие. И, несмотря на то что никогда он в жизни не был по-настоящему готов к этому моменту и не было в нем той благородной мужественности Героя, о которой столько раз на политзанятиях рассказывали офицеры Школы, а только страх, казалось, переполняет его — несмотря на все это, он почувствовал, словно вдруг любопытство проснулось где-то глубоко-глубоко, желание знать и видеть, как это будет происходить на самом деле…
Но ничего не произошло.
Появились люди: живые, деятельные. Они кричали и матерились; они бегали; кто-то пальнул в потолок, призывая к порядку; кто-то, не теряя надежды, звал: «Товарищ Сталин! Товарищ Сталин! Товарищ Сталин!» А потом мир все-таки поплыл и исчез, но только потому, что Игорек потерял сознание.
И вот теперь он сидел над умирающим Митрохиным и никак не мог понять, почему получилось так, что любимый старлей в команде других корректоров стрелял без пощады в них, своих же сокурсников, выполнявших задание седовласого полковника Корпуса; и почему этот мир не разрушился, как полагалось ему по всем существующим законам Хроноса; что удержало его на Светлой Стороне целым и невредимым? Не означает ли это, что сам Корпус перестал существовать?
Игорю хотелось поделиться с кем-нибудь своими соображениями в неосознанном желании услышать успокоительный ответ: «Все хорошо. Все нормально. Все было рассчитано на Большом Компьютере. Скоро за нами прибудут спасатели, голову на отсечение даю!» Но единственным человеком, который Бабаева понял бы здесь и смог поддержать, был Митрохин. А паренек по имени Иосия явно не годился на роль такого собеседника. И потому Игорь промолчал.
Но Иосия оказался более понятлив и наблюдателен, чем Бабаев решил по первому впечатлению.
— Интересная у вас одежда, — заметил он, разглядывая куртку, на которой лежал Митрохин, десантные штаны Игорька, высокие шнурованные ботинки. — Никогда такого не видел. Специальный отряд, да? — Иосия заговорщически подмигнул. — Интересно, как вы сюда попали?
Игорек хотел снова промолчать, но неожиданно для самого себя сказал:
— Я не могу ответить на твой вопрос.
— Понимаю и принимаю. — Паренек оглянулся, еще понизил голос:- Условия игры, да? Полная секретность? Но откровенно говоря, Игорь, все ваши секреты теперь ни к чему. Да и все наши социалистические условности теперь ни к чему. Кончилась эпоха… — Он помолчал. — И знаете, Игорь, я никогда не считал его чем-то более высоким, выше всех остальных людей. Да и как человек он мне не слишком нравился. Нет-нет, не подумайте, что я теперь хочу оправдаться и примазаться. До пятнадцати лет я считал его воплощением Бога на Земле, но что простительно ребенку, непростительно взрослому человеку, правда? И спасибо отцу: он меня научил независимости мысли, умению реально, здраво оценивать происходящее. Но то, что я оказался здесь, не его вина. Все из-за бардака этого распроклятого… И я вот что думаю: давно кто-нибудь должен был сделать это. Может, теперь только и начнется нормальная жизнь. Ведь каждую ночь собирались… каждую ночь ждали — сейчас придут… Отец полгода по краю ходил… Атеперь Усатого нет, и все по-другому будет, вот увидите. Думаю, за неделю все уладится. Придут разумные люди…
Игорька больно укололи эти слова Иосии. Мальчишка, безусловно, многого не понимал: его папаша (скрытый антисоветчик, враг!) совсем задурил ему голову. Но как он может, как он смеет говорить такое?! И не о ком-нибудь — о вожде, величайшем человеке славной эпохи?! Как у него только язык повернулся сказать такое?
И Бабаев не сдержался.
— Заткнись! — выкрикнул он так громко, что на них разом посмотрели все многочисленные обитатели тесной камеры. — Заткнись! Замолчи, предатель, подонок…
Иосия отодвинулся, побледнел. Губы его задрожали.
— Сам ты… — выплюнул он сквозь зубы и встал, чтобы уйти.
Но место его уже заняли, и другого более-менее свободного пятачка в переполненной камере не наблюдалось — разве что вблизи параши. Тогда он снова сел, но сел теперь так, чтобы быть к Игорьку спиной; руки он скрестил на коленях.
Зашевелился Митрохин. Игорек склонился над ним, и вдруг Митрохин открыл глаза. С трудом, но узнал Бабаева:
— Игорек… ты… здесь… тоже здесь… — Было видно, как больно ему говорить; запекшиеся губы его едва шевелились; голос был тихим, срывающимся.
— Да, я здесь, Сева, — ответил Игорек, пытаясь улыбнуться.