Сергей Калабухин – Мысли по поводу (страница 39)

Надеюсь, и автор, и его роман найдут своих читателей и почитателей, которые смогут по достоинству оценить как религию гэлекси, так и её истинного создателя.

2010 г.

Галактический человек

Николай Васильевич Бредихин родился 22 мая 1946 года в селе Сукмановка Жердевского района Тамбовской области. С 1949 года живёт в Коломне. Окончил факультет иностранных языков Коломенского педагогического института. Член Союза журналистов России. Публиковался также в газетах «Коломенская правда», «Ленинское знамя», «Грань». Постоянный автор «Коломенского альманаха». За повесть «Любовь в Вероне» («КА» № 13 2009 год) был награждён дипломом «Лучший автор года». В 1997 году выпустил книгу «Богоматерь Воплощение».

— Николай, десять лет назад в своём интервью, данном Виктору Мельникову, ты назвал себя «невостребованным писателем». Тебя не печатают официальные издательства, но зато несколько твоих крупных вещей поместил на своих страницах «Коломенский альманах», гордящийся высоким уровнем своих авторов. Как ты можешь объяснить такое противоречие?

— Сергей, давай определимся сразу, о чём мы с тобой будем говорить сегодня: о серьёзной литературе или о литературе вообще. Если говорить о ремесленничестве, то проблемы такой — стать писателем — для меня никогда не существовало. Писатель-детективщик? Пожалуйста! Я ещё помню объявления в газетах по трудоустройству: «Требуются писатели детективного жанра». Любовные романы? Тоже — раз плюнуть. Я вообще могу без труда влезть в любую серию и писать достаточно быстро, как в таких случаях и положено — то есть, четыре «кирпича» весом десять — двенадцать авторских листов каждый в год. Поверь, я и сейчас могу это делать, несмотря на свой возраст, потому что такие книги не пишутся, а «пекутся». Как блины. Любой профессионал должен владеть технологией такой выпечки, иначе — какой он профессионал?

И вообще, в подобном ремесле надо быть готовым ко всему, к примеру, что автору, пишущему нынешнюю фантастику, может позвонить редактор и сказать: «Вот ты пишешь о гоблинах, а они уже не в моде, надо писать об эльфах». И что делает такой автор? Просто заменяет в написанном тексте гоблинов на эльфов! Ему-то какая разница?

— Ну, это сейчас в порядке вещей, потому что сегодня вообще в моде выворачивать понятия наизнанку, делать белое чёрным, а чёрное — белым. Поэтому сделать гоблина эльфом для таких авторов никаких проблем не составляет.

— Ну а как прожить иначе такому писателю-фантасту, если он должен сдавать не четыре книги в год, а двенадцать при своих-то мизерных гонорарах? Да и объёмом не менее пятнадцати авторских листов. Это же в день, если без выходных, без проходных, по десять — пятнадцать страниц получается. Задница мокнет, о таких мелочах как «синдром сухого глаза» или «синдром запястья» уж и не говорю. Надеюсь, ты понимаешь, что я рассуждаю здесь без всякой иронии, искренне этими ребятами и девчонками восхищаясь. Ими, но только не их «продукцией».

— Значит, ты не захотел становиться автором развлекательной литературы. Давай тогда поговорим о тебе и твоём творчестве. Когда ты начал писать? Судя по автобиографии, твоя первая публикация была в восемнадцать лет. Что это было: рассказ, очерк или что-то ещё?

— Я начал писать где-то в пятнадцать лет. Сначала мелочёвку, потом (если конкретно, 18 февраля 1962 года) замахнулся на роман об иезуитах, который впоследствии вместе с моими героями, спасавшимися от их преследования, плавно перетёк в пиратский роман. Я досконально изучил тему: регулярно ездил в Москву в Библиотеку иностранной литературы, бегал по букинистам. Получилась настоящая эпопея аж в четырёх томах. Чем-то она напоминала «Наследника из Калькутты», вот только в отличие от Штильмарка мне свою книгу издать так и не удалось.

Баловался я и сценариями, дважды проходил творческий конкурс соответствующего факультета ВГИКа, но на экзамены не являлся. Останавливала безликость. Вот ты, к примеру, знаешь, кто написал сценарий к «Джентльменам удачи»? Один знаменитый режиссёр и не менее знаменитая писательница, а помнят зрители в основном актёров, которые там снимались.

В семнадцать лет я стал внештатным корреспондентом «Коломенской правды» и там довольно быстро освоил все жанры: от очерка до фельетона. Туда же принёс и свой первый рассказ. Он назывался «Судья и болельщик». Эту историю рассказал мне один мой друг, футбольный фанат. Интрига там была достаточно тривиальная: во время матча зрители, раздосадованные неуспехом любимой команды, нашли причину в якобы недобросовестном судействе, ну и поехало — пошло: знаменитое «судью на мыло!», топот такой, что трибуны ходуном ходили… И вот один краснорожий толстяк не удержался, сбегал к ближайшей тележке за мороженым, растопил его, сел рядом с проходом, и когда судья после матча проходил мимо в раздевалку, вылил это растаявшее мороженое прямо ему на лысину. Вот этот смешной эпизод я и преподнёс в форме рассказа, единственно присочинив в конце, что два моих героя позднее подружились.

— И этот рассказ был напечатан в «Коломенской правде», когда тебе было восемнадцать лет?

— Да. Моментально. Ты просто не в состоянии понять сейчас, чем тогда для наших земляков был футбол! Вот скажу, к примеру, как говорят в Одессе, «пару слов»: стадион «Авангард», Михаил Мустыгин — сердце так и запрыгает в груди у любого, чьё детство на послевоенные годы пришлось.

Что ещё? После столь удачного дебюта рассказы я стал писать регулярно, четыре из них были даже опубликованы в областной газете «Ленинское знамя».

— Итак, с тех пор, как ты начал писать, прошло почти пятьдесят лет. И за этот срок сколько было написано тобою романов, повестей, рассказов?

— Всего и не перечислишь. Романы «Жизнь прожить — не поле перейти», «Путь к Олимпу» (дилогия), «Товарищ Достоевский», «Человек без кожи», «Бумажные слёзы», «Полночное солнце», «Дочь змеи» (трилогия), «Мутные воды, Река Сомнение», «Ладья Харона», «Жизнь на облаке», «Доля моя — воля», повести «Желание о женщине», «Метастаза», «Каникулы на Земле», «Маленький Лох-Несс», «Душа полынь», «Глаза, опущенные долу», «Мистикон» (два сиквела «Богоматери Воплощение»)…

Скучно продолжать. Перечисляю так, на всякий случай: как я ни относился безжалостно к своим рукописям, а у кого-нибудь некоторые из них вполне могли и застрять: обычная практика — дал почитать и не вернули, такое часто бывало. Впрочем, что-то ещё болтается в моем компьютере, можно и на дисках старых поискать, но не хочется являть это на свет божий: темы, которые там варьируются безнадёжно устарели.

— Тут я не могу согласиться. Тема не может устареть, потому что люди-то не меняются. Меняется вокруг них обстановка, но люди остаются те же самые.

— Ты говоришь, тема не может устареть. Ну попробуй почитать тогда, к примеру, писателя — «деревеньщика» Овечкина! Сможешь какую-нибудь книжонку его хотя бы до половины одолеть? А у него ведь учился строить фразу сам Валентин Пикуль.

— А зачем мне читать Овечкина? Я говорю не про писателя: писательский стиль может устареть, сам писатель может устареть, а вот те проблемы, которые он поднимает, устареть не могут. Потому что у людей всегда одни и те же проблемы и желания. Одни и те же! Где бы они ни жили. Меняется вокруг них обстановка, но все люди хотят жить лучше, хотят любить и быть любимы. Словом, хотят нормально жить! Во все времена. Никто не хочет воевать, кроме правителей, у которых всё то же неизменное желание расширения личной власти. Поэтому я и говорю, что люди и их проблемы практически не меняются с прошедшими веками. Меняются масштабы этих проблем, обстановка вокруг людей, меняется то, как они говорят, во что одеваются и что едят. Но вот проблемы остаются практически вечными. Недаром говорится, что в литературе сюжеты можно пересчитать по пальцам одной руки.

— Хорошо, а как ты узнаёшь об этих людях? О том, как они жили или живут, об этих проблемах их вечных?

— Разумеется, от писателей.

— А писатели как узнают? Из жизни? Из газет?

— А писатели от других писателей, своих предшественников. Они ведь должны на что-то опираться в своём творчестве.

— Ну, это ты их идеализируешь! Если бы так было! Боюсь, что следуя такой «пятипалой» методике ты ничего не получаешь от литературы, кроме вранья, наложенного одно на другое, в данном случае предшествующее по времени. Я вот написал как-то и даже опубликовал в газете «Грань» исторический очерк «Человек с голубиным сердцем» о Матвее Башкине, который к самому духовнику царя Ивана Грозного Сильвестру пробился, чтобы высказать тому своё мнение, выраженное в одной только центральной идее: «надобно читать написанное в евангельских беседах, но на одно слово не надеяться, а совершать его делом». И что же? Тему эту я повторил потом в романе «Полковник Вселенной», но его опять же так и не издали. Почему? Потому что правда о таких героях, как, к примеру, Нил Сорский, Матвей Башкин, Артемий Троицкий через века людям глаза режет. Что ты сам о них знаешь?

Да зачем так далеко во времени забираться? Оглянись вокруг, посмотри, с какими почестями хоронят сейчас мастодонтов-предателей, разорвавших некогда великую державу даже не по исторически географической карте, а вообще, как бог на душу положил. А об истинных героях, которые нас к свободе, а не к воцарившемуся сегодняшнему бардаку звали, по психушкам да тюрьмам гноившимся, рот на замок — устарело, не интересно.