Сергей Изуграфов – Смерть на Кикладах (страница 52)

– Это что, все сосуды для вина? – удивилась Лили, выслушав Феодоракиса и подходя ближе к стеклянной витрине, уставленной множеством глиняных амфор, кувшинов, кубков и чаш, самых разных причудливых форм и размеров. – Джеймс, посмотри, ты знал об этом? Мне всегда казалось, что в древности были лишь амфоры для хранения вина и чаши для питья. А здесь такой огромный выбор!

– М-м-м-м… – промычал Джеймс что-то нечленораздельное из другого угла зала, где он с большим вниманием исследовал огромную амфору в человеческий рост, пытаясь разобрать с помощью карманной лупы оттиск древней печати у основания сосуда.

– Пожалуй, ты права, дорогая! – как всегда невпопад ответил он, стоя к Лили спиной.

Смолев улыбнулся, глядя как Лили Бэрроу снова беспомощно покачала головой, отчаявшись добиться от своего мужа вразумительного ответа. Но на помощь коллеге пришел Панайотис Феодоракис:

– Видите ли, дорогая Лили, все было не так просто. Судя по находкам, которыми мы располагаем, и описаниям, что дошли до нас в трудах древних авторов, с сосудами для вина дело обстояло так. Помните, во дворе нашего музея стоит огромный толстостенный сосуд из обожженной глины?

– Да, конечно, его сложно не заметить, – подтвердила Лили. – Думаю, мы все в нем легко бы поместились!

– Совершенно верно, – поправил неизменную бабочку главный смотритель музея. – Этот сосуд назывался пифос. Его предварительно обмазывали смесью смолы с пчелиным воском и обкуривали ладаном, а потом использовали для сбраживания и хранения вина. Тот пифос, что стоит у нас во дворе – еще скромных размеров. Были и просто гиганты! Их зарывали в землю вертикально и плотно закрывали крышками.

– Кстати, именно в таком глиняном гиганте-пифосе, а вовсе не в бочке, как заявляют некоторые ученые ослы, и жил Диоген! – подал наконец голос муж Лили, подойдя к компании поближе. – Представь, дорогая, огромный глиняный сосуд, лежащий на боку, в котором вполне поместились бы три-четыре человека. Не самое комфортное жилье, но и не бочка! Придумают же такое: бочка! – и английский археолог возмущенно фыркнул.

– Совершенно верно, коллега, – слегка поклонившись, подтвердил смотритель. – Что касается качества вина в таком сосуде, то у греков была поговорка: «начиная пифос и кончая, насыщайся, середину же сбереги».

– И что это означает? – озадаченно спросила Лили, оглянувшись за помощью к Смолеву. – Алекс, как вы думаете?

– Я полагаю, что в середине сосуда вино было самого высшего качества, поэтому его и советовали сохранить. Когда сосуд был наполнен, то вино в верхних слоях неизбежно соприкасалось с воздухом. Когда крышку открывали, соответственно, быстрее скисало. Ну, а у дна, очевидно, находились слои осадка, которые тоже сильно теряли в качестве, – потерев висок, ответил Алекс и вопросительно взглянул на Феодоракиса. – Следовательно, вино в середине пифоса было лучшим и заслуживало того, чтобы его беречь. Так?

– Браво! – похлопал в ладоши смотритель музея. – Вы совершенно правы, господин Смолев, именно так все и было.

– Алекс, вы такой молодец! – сказала с восхищением Лили. – Обожаю, когда вы говорите это ваше «следовательно»! Но каким образом вино из пифоса попадало на стол? И сколько лет вино выдерживали в пифосе?

– Два-три года или около того, – продолжил лекцию смотритель. – Вот уже из пифоса вино переливали в большие двуручные кувшины, которые мы с вами знаем уже как амфоры. Вот у нас они представлены у левой стены на подставках; видите, они тоже отличаются по форме и размерам. Но в амфоре, в отличие от пифоса, благодаря узкому горлу, вино медленнее испарялось и окислялось, а значит – дольше сохраняло свои качества. И обратите внимание, видите, у амфор заостренное дно? Это не только для того, чтобы их было проще перевозить или, как считают некоторые, «втыкать в песок». Была причина и поважнее! Рискнете снова угадать, господин Смолев? – с легким полупоклоном обратился к Алексу Феодоракис.

Вот пристал, как банный лист, с легким раздражением подумал Алекс. Черт меня дернул с этой поговоркой в первый раз. Теперь он меня замучает, а мне бы осмотреться и понять, что у них с подвалами.

Поскольку все смотрели на него в ожидании, он, приглядевшись повнимательнее к ближайшей амфоре, ответил:

– Рискну предположить, что такая форма была выбрана для транспортировки совсем не случайно. Конусное заостренное дно, возможно, легче удерживало выпавший винный осадок. Когда вино сливали, а это несложно из-за общих округлых форм – стоит положить амфору «на бедро» и лишь слегка наклонить – вино польется, а осадок, очевидно, останется внутри. Да и такая форма, вероятно, в отличие от плоского дна, не давала сосуду перегреваться.

Теперь Алексу аплодировали уже все трое. Он слегка поклонился в ответ, его бледные щеки слегка порозовели.

Похоже, что угадал и на этот раз. Павлин ты, павлин! – подумал он. Делом занимайся, делом! Надо найти способ покинуть компанию и осмотреть здание. Но пока это невозможно. Дождемся конца лекции, а там – будем импровизировать.

– Но такой формы были только транспортные амфоры? – уточнила Лили у мужа.

– Да, дорогая. Именно такие лежат на нашем корабле. Их укладывали веером, чтобы больше вмещалось в трюм. Иногда корабль перевозил до пятисот амфор за один рейс.

– У меня возник вопрос, Джеймс, – вклинился Смолев в общий разговор. – А как определить, какой сорт вина был налит в амфору? Не вскрывать же все подряд?

– Естественно. Амфоры подписывали. Вернее, при изготовлении, еще на сырой глине делали оттиск соответствующей печати, по которой и определялось происхождение вина, сорт, год сбора урожая и винное хозяйство. Потом заливали вино, затыкали паклей и заливали сверху смолой или воском с глиной. Иногда так плотно закупоривали, что вскрыть амфору не было возможности, и тогда просто горлышко отбивали. Аккуратно сливали вино, а амфору топили в море или разбивали и выбрасывали. В Риме есть целые горы из черепков, я не шучу! Черепки миллионов амфор сильно изменили ландшафт.

– Получается, что такие амфоры были одноразовыми?

– Да, – кивнул Бэрроу, указывая на гору глиняных сосудов, сложенных у стены. – По большому счету, это дешевая одноразовая тара, которой теперь забиты все археологические музеи мира, как выставочные залы, так и запасники. Только подумать, – абсурд! Все равно, как через тысячи лет археология будет сама не своя от полиэтиленовых пакетов! – Джеймс покачал головой и снова пренебрежительно фыркнул.

– Но в соседнем зале, я помню, были совсем другого рода амфоры, – обратился Смолев к Феодоракису. – Они более изящны, покрыты росписями; для чего служили они?

– Совершенно верно, – отреагировал с улыбкой археолог. – Друзья, давайте перейдем в соседний зал! Эти амфоры, – остановился он у следующего стенда, – назывались «столовыми»; видите: у них уже плоское дно, но форма все еще овальная и две удобные ручки. Их покрывали изысканной росписью, и в них вино приносили на празднества. Если требовалось вино разбавить, то его выливали вот в такой сосуд с широким горлом, – видите? Он назывался кратер. Сначала лили вино, а потом добавляли воду из специального сосуда – вот он на полке. Называется гидрия. У него три ручки, две вертикальные и одна горизонтальная для удобства. После того, как вино разбавлено водой, специальным черпаком, который назывался киаф, к сожалению, у нас его нет, вино разливалось в специальные кувшины для виночерпиев.

– Какой забавный, почему у него три носика? – удивилась Лили. Она с трудом прочитала надпись под кувшином. – Ойно… Ойнохойя!

– Чтобы скорее наполнить чашу, – пояснил с улыбкой Алекс, не дожидаясь, пока дотошный археолог снова обратится к нему с вопросом. – Из трех носиков, дорогая Лили, вино течет втрое быстрее, что удобно для тех, кто боится пропустить тост.

– Да, это очень практично, неплохо завести такой в хозяйстве, – улыбнулся Джеймс. – Дорогая, обрати внимание на эти чаши – килики – вот на этой витрине. Это гордость музея, посмотри, на них есть не только рисунки, но и надписи.

– В самом деле? И о чем здесь? – спросила Лили, с интересом склонившись над стеклянной витриной, где была выставлена целая батарея расписных плоских чаш на невысоких ножках.

– Это древняя традиция, – улыбнулся Феодоракис. – Подписывать чаши для питья различными призывами и девизами. Ну, например, вот на этой, – указал он одну из чаш, – написано: «В горе – выпей! В счастье – тем более!». А вот на этой – ее долго восстанавливали наши реставраторы – «Пей и радуйся!» и так далее.

Остроумные люди были древние греки, подумал Алекс. Похоже, что лекция подходила к концу, и нужно было срочно что-то придумать.

Но придумывать особо не пришлось: раздались торопливые шаги, в зал вошла личная помощница главного смотрителя – низенькая и пухлая дама неопределенного возраста, с волосами невнятно-рыжего оттенка и бросающимся в глаза кроваво-красным ртом на озабоченном дряблом лице. Она подошла к Феодоракису и, игнорируя всех остальных, на итальянском языке сообщила ему, что его срочно приглашают к телефону.

– Звонок из Рима, – многозначительно добавила она свистящим полушепотом. – Вам звонит сам…

– Прекратите, я все понял! – резко оборвал ее Феодоракис по-итальянски. – Вы много говорите. Возвращайтесь на свое рабочее место, я сейчас подойду.