Сергей Изуграфов – Смерть на Кикладах (страница 40)

Алекс уже перестал чему-либо удивляться.

Лука легко поднял на руки Димитроса, тот тихо застонал.

Живой! – с облегчением подумал Смолев.

Луиджи взял обоих уголовников, стиснув их так, что они не смогли бы и пошевелиться, – и фермеры со своей ношей скрылись в черной дыре потайного хода.

Христос снова достал кривой нож, разрезал толстые пластиковые хомуты на руках и ногах у Алекса и жестом пригласил его за собой. Алекс отрицательно покачал головой, указав пальцем наверх, где было слышно, как Жан-Пьер Мартен, не церемонясь, двигает кровати и роется в шкафу.

Смолев поднял с пола свой пистолет, достал из носка второй магазин с патронами и быстрым движением загнал его на место.

Христос посмотрел ему в глаза, видимо, что-то увидел в них, кивнул и, так же бесшумно ступая, пошел к двери. У самой двери он оглянулся, ткнул кривым коричневым пальцем в потолок, красноречиво чиркнул им себя по горлу: «Оторви ему башку, парень!» – и скрылся за дверью.

Алекс кивнул и сел на стул, лицом к лестнице. Теперь спешить некуда, подумал он.

Часть девятая

«Ад и рай – в небесах», – утверждают ханжи.

Я, в себя заглянув, убедился во лжи:

Ад и рай – не круги во дворце мирозданья,

Ад и рай – это две половины души!

Жан-Пьер Мартен, нищий писец-подмастерье с улицы Мариво, хорошо запомнил тот день, когда он стал круглым сиротой. В тот безветренный майский полдень тысяча четыреста четырнадцатого года светило яркое солнце, и от подсыхающих сточных канав в воздух поднималось едкое зловоние, от которого было трудно дышать. Особенно смердело в районе парижских скотобоен на правом берегу Сены.

Еще не был принят королевский эдикт, по которому мясники были обязаны вывозить отходы своего ремесла за город, и пока они просто-напросто выбрасывали в канавы и на мостовую кости, жилы, обрезки и ненужную требуху. В мясных кучах рылись разжиревшие собаки и свиньи, бегали толстые крысы, роем звенели мясные мухи.

Таким он и запомнит этот день на всю жизнь, таким он и отложится у него в памяти, словно впечатавшись глубоко в его плоть, как клеймо, что раскаленным металлическим тавром выжигает палач на телах своих жертв – резкой смердящей вонью, от которой перехватывает горло, головокружением и острой болью в сердце от нахлынувших на него безысходной тоски и отчаяния. И всякий раз, вспоминая об этом дне, несмотря на бессчетное количество прожитых им лет, его горло будет сдавливать судорожный спазм, от которого нет спасения, как от веревки палача.

Своих настоящих родителей он никогда не помнил, они умерли от чумы, когда ему не исполнилось и двух лет. Болезненного малыша взяла из сострадания к себе его тетка Антуанетта, младшая сестра матери. Но через несколько лет новая эпидемия не пощадила и ее. Все, что осталось в его детской памяти – это добрые голубые глаза его тетки на худом, изможденном лице. Ей самой в ту пору не было и двадцати.

После ее смерти с семи лет домом для мальчишки стало старое кладбище Невинных Младенцев. В ватаге нищенствующих голодных беспризорников он был самым младшим, самым слабым, а значит – вечно битым и самым голодным волчонком.

На его глазах толпы бедных и неимущих из разоренных войнами и неурожаями провинций стремились в Париж в поисках куска хлеба. Но и в Париже не было для них места. Рано или поздно часть из них – те, кто выживали – опускались окончательно, становились профессиональными нищими и жили только подаянием. А выжить, побираясь под окнами парижских домов, было целым искусством, которым не каждому было дано овладеть, но эту науку юный Жан-Пьер познал в совершенстве.

Уже к десяти годам он хорошо усвоил, что в каждом квартале были свои бедняки, часто селившиеся у дверей церкви и монастырей. Парижские нищие хорошо знали, когда будут похороны, свадьба или крестины, на которых им перепадет кусок хлеба, а может, и мелкие монетки – если повезет!

«Кладбище Святых Невинных в 1550 г.», Теодор Хоффбауэр

Религиозные общины в определенные дни, чаще всего на праздник святого покровителя, раздавали еду и деньги узникам, больным и нуждающимся. Официальное право просить милостыню было лишь у слепцов приюта «Кианз-Вэнт» да нищенствующих монашеских орденов. Никто из обитателей кладбища Невинных Младенцев о таком праве не мог и мечтать.

Старое кладбище появилось задолго до того, как город шагнул с острова Ситэ на берега реки. Естественным путем безымянное тогда еще кладбище оказалось в городе.

В те времена обычных горожан хоронили в общих могилах, лишь слегка присыпая землей. Знать строила для себя часовни или выкупала место в церкви. Лишь после того, как скорбная яма наполнялась до краев, могильщики копали новую. Когда у кладбища построили церковь Невинных Младенцев, а говорят, что это было за двести лет до рождения Жан-Пьера, то название церкви перешло и на кладбище.

Спустя сто лет после возведения церкви по приказу короля вокруг некрополя появилась высокая каменная ограда: свиньи, сбегая с мясного рынка, что находился неподалеку, часто разрывали неглубокие могилы, а само кладбище превратилось в пристанище для воров, убийц, беспризорников и проституток. Но стена никак не помогла делу. Как не помогли делу и фонари, что зажигали здесь по ночам от воров – ведь кладбище попало в список трех самых опасных мест Парижа.

Днем в лавках, выстроенных вдоль каменной ограды, шла бойкая торговля, среди могил и часовен роились проститутки, выступали проповедники, носились крысиные стаи беспризорников, обчищавших карманы зазевавшихся гуляк, а по ночам собирались шайки разбойников и убийц.

За пять лет до рождения Жан-Пьера места под могилы на кладбище уже не осталось, и тогда вдоль стен были выстроены оссуарии – галереи, на верхний ярус которых выкладывались кости, вынутые из старых могил. Здесь они высушивались и со временем окончательно рассыпались в пыль.

Старая галерея в девятнадцать арок тянулась вдоль улицы Кузнецов; короткая всего в четыре арки галерея Богородицы шла вдоль Сен-Дени; по улице Прачек – галерея Писателей, в семнадцать арок; а вдоль улицы Медников – та самая знаменитая, что спустя каких-то десять лет украсит барельефами за свой счет Николя Фламель, скромный общественный писец и торговец книгами с улицы Мариво.

Здесь, на кладбище они и встретятся: худой, вечно голодный, забитый доходяга-попрошайка и умудренный жизненным опытом старик, с ярко-синими молодыми глазами на красном морщинистом лице.

Только спустя много лет Жан-Пьер узнает, что именно Фламель из своих средств отремонтирует и восстановит часовни некрополя и галереи оссуариев, расчистит само кладбище от скопившегося за двести лет мусора, починит, заботясь о местных жителях, старый фонтан – единственный источник проточной воды на много кварталов в округе. Пока он этого не знает. Он только видит, как каждую неделю этот старик приходит на кладбище в сопровождении поденных рабочих, нанятых его бригадиром на Гревской площади, и объясняет им, что и как должно быть сделано.

Откуда было знать молодому Мартену, что шестьдесят лет назад тот, кто казался ему в те дни богатым и всемогущим, сам несколько лет страдал от голода на этом самом кладбище, замерзая каждую зимнюю ночь и едва потом находя в себе силы отправиться на поиски куска хлеба, как только ударит утренний колокол с башни Шаттле. И только вода фонтана, который тогда называли «новым», да часовни, куда, закутавшись в рваное лоскутное одеяло, можно было забиться, словно мышь, которая забирается в нору от холода и сырости, спасли его жизнь. Но Жан-Пьер этого не знал. Как не знал он и того, что старик давно подыскивает себе подмастерье, а этот маленький, пугливый, худой заморыш с вечно голодным взглядом уж больно напоминал старику его самого.

Однажды старик пришел на кладбище в неурочный день, без бригадира и рабочих. С ним была его жена, державшая в крепких натруженных руках небольшую корзинку. Она подошла к мальчику, сидевшему в самом темном и грязном углу и молча поставила корзинку перед ним. Старик стоял в отдалении, опираясь на тяжелый посох.

Жан-Пьер впервые почувствовал, как пахнет свежий хлеб, который только что испекли, но прикоснуться к корзинке не решался. Тогда она сама взяла кусок хлеба и, разломив его пополам, подала ему половину. Потом достала из корзинки крынку с молоком, развязала ее и поставила перед ним. Жан-Пьер боязливо взглянул ей в лицо снизу вверх и вдруг узнал эти глаза, добрые голубые глаза его тетки Антуанетты, что он помнил из своего детства! Лицо было другим, но глаза, в которых светились любовь и сострадание, были прежними.

Он, жадно глотая, рвал зубами теплый еще хлеб и, захлебываясь, пил молоко, от спешки проливая его на землю. Никогда в жизни ему не приведется попробовать ничего вкуснее, чем тот хлеб и то молоко. Ничто и никогда более не перебьет в его памяти это самое острое воспоминание горького детского счастья…

Старушка мягко положила руку ему на плечо и покачала головой. «Не спеши, сынок. Больше голодать ты не будешь. Пойдем с нами!» И они ушли с кладбища.

– Что было потом? – спросил Алекс, по-прежнему держа пистолет в правой руке, направив его в лицо профессору Сорбонны.

Уже час длилась их беседа.

Увидев освобожденного и вооруженного Смолева и не обнаружив своих помощников ни живыми, ни мертвыми, профессор Мартен совершенно потерялся. Он безропотно достал двумя пальцами из внутреннего кармана оружие – старый браунинг и бросил его на пол между собой и Алексом.