Сергей Изуграфов – Смерть на Кикладах (страница 32)
На ее крик в доме напротив открылись ставни первого этажа, и показалось сонное лицо юноши лет восемнадцати.
– Жан-Пьер Мартен! Бездельник ты эдакий! – завидев юношу, продолжила она еще более пронзительным голосом. – Ты все спишь, лентяй, соня! Как ты мог оставить в такие дни своего доброго господина одного! Ты слышишь шум: это идут «кабошьены», а твой господин – на их пути! Они идут на Гревскую площадь! Сегодня будут казнить королевского прево Дезэссара! Срочно беги, спасай своего господина, бездельник! Мессер Фламель не носит белого шаперона, и его могут за это убить! Мон Дьё, спаси и сохрани нашего благодетеля!
Голова юноши немедленно скрылась в темном проеме окна. Через мгновенье хлопнула входная дверь, и он, в чем был, выскочил на улицу и со всех ног помчался навстречу своему патрону.
Молодой помощник писца успел вовремя. Он уже помогал взойти на крыльцо седовласому старику лет восьмидесяти, но еще вполне крепкому, хоть и не столь стремительному, как его молодой подмастерье, как площадь затопила разъяренная толпа восставших в белых головных уборах, размахивавших огромными мясницкими ножами и тесаками.
Они шли громко крича: «Да здравствует Симон Кабош! Долой дофина Карла! Да здравствует Жан Бесстрашный! Смерть королевскому прево Пьеру Дезэссару!».
Река восставших текла в сторону Бастилии, сея ужас в кварталах Парижа. Редко обходилось без кровопролития. Восставшие врывались в дома зажиточных горожан, грабили, убивали, насиловали. Квартал замер в ожидании. Никто давно не спал, все молились.
Молодой подмастерье захлопнул за собой дверь, задвинул тяжелый засов. И, бледный, весь дрожа, забился в угол, где он, видимо, и спал на куче старого тряпья, брошенного поверх охапки сена.
– Чего ты так боишься, Жан-Пьер, – низким звучным голосом спросил его тот, кого соседка из дома напротив назвала «мессер Фламель». – Ты же знаешь, что у нас в доме нечего брать кроме чечевичной похлебки с салом, горбушки хлеба да пары глотков вина. Нет, дружок, наше имущество им не интересно. А наших знаний они у нас не смогут отнять при всем желании.
– А вдруг кто-нибудь из них узнает… – произнес Жан-Пьер, по-прежнему дрожа от ужаса.
– Узнает о чем, мой мальчик? – спросил старик, усевшись поближе к ярко пылавшему очагу, чтобы просушить одежду.
– Обо всем! О больницах, о церквях, о домах для нищих и бездомных, о ваших пожертвованиях приходу, о том, что это вы за свой счет привели в порядок кладбище Невинных Младенцев! О том, что вы годами кормите сотни голодных ртов, а их все больше с каждым днем. Даете работу и кров сиротам и вдовам! Вы думаете, что они не проболтаются? Вдруг «кабошьены» решат, что и для себя вы держите дома много золота? Они будут нас пытать и, в конце-концов, убьют! – юноша не выдержал и разрыдался.
– Бог милостиво хранил нас много лет, сохранит и сейчас, – сказал, пожав плечами, Фламель. – Не плачь. Давай завтракать. К нашей похлебке я принес немного сыра и вяленой козлятины: меня угостил наш кюре. Мы подписали все бумаги в присутствии нотариуса. Все золото, что я сдал на хранение в церковь, я передал приходу Сен-Жак на благие дела.
– Передать-то вы передали, мессер, – слегка успокоившись, но все еще шмыгая носом, сказал юноша, расставляя на грубом деревянном столе глиняную посуду. – Да вот как они им распорядятся?
– Будем верить, что хорошо, дружок, – сказал старик и подмигнул подмастерью ярко-синим глазом. – Наш кюре очень набожен. Будем надеяться, что страх геены огненной удержит его от грехопадения, и все страждущие прихода на много лет будут обеспечены всем необходимым. Ну и на всякий случай я написал письмо епископу. Думаю, что подстраховаться все же стоило… Давай есть, времени у нас не слишком много: скоро придут из госпиталя за бумагами.
– Вы щедро раздали все золото, что у вас было, – сказал, уже совершенно успокоившись, Жан-Пьер, жадно поедая вяленую козлятину с сыром. – На что вы будете жить сами? На доход писца? На это не прожить и одному!
– Мы обязательно что-нибудь придумаем, – промолвил старик, посмотрел с улыбкой, как голодный подмастерье уплетает за обе щеки дары благодарного кюре, и придвинул к себе миску с чечевичной похлебкой.
Медленно, без аппетита, пережевывая чечевицу с запахом подгоревшего свиного сала, Николя Фламель, бывший общественный писец прихода Сен-Жак-де-ля-Бушери, торговец книгами, а теперь – алхимик, преуспевший в таинстве Великого Делания, сумевший трижды завершить Большой Магистериум, погрузился в свои мысли.
А ведь парнишка, пожалуй, прав, подумалось ему. И все может сорваться из-за нелепой случайности.
Но Бог действительно хранил Николя все эти долгие годы, когда после смерти родителей он перебрался из Понтуаза в Париж нищим и голодным двенадцатилетним мальчишкой, но умевшим, благодаря родителям, читать и писать. Сначала он поселился у Кладбища Невинных Младенцев. Как только он ни пытался заработать себе на кусок хлеба – даже писал стихи, грубо рифмованные вирши, сидя на углу этих самых улиц и читая их вслух прохожим, но все было тщетно.
Как общественный писец, заработав первые гроши, он сумел, с благословения старого кюре, поставить маленькую будочку, сколоченную из грубо оструганных досок, на площади у контрфорсов церкви Сен-Жак-де-ля-Бушери рядом с другими, такими же нищими собратьями по цеху.
Господь милосердный сберег его во время Великой Чумы в тысяча триста сорок восьмом году, когда вокруг умирало по восемьсот человек в день… Но он выжил, худой и дрожащий восемнадцатилетний юноша. Совсем как Жан-Пьер. Старик с теплой улыбкой взглянул на своего юного помощника и снова погрузился в воспоминания.
Уже тогда он понял, что Господь, всеблагой и справедливый, предуготовил ему великую стезю. И очередным даром небес была встреча с Перренель. Она была молодой вдовой, что неудивительно. Вокруг были сплошь вдовы и вдовцы.
Оставшиеся от покойного мужа Перренель небольшие средства позволили молодым соорудить еще одну пристройку для подмастерьев-переписчиков и открыть книжную торговлю, на выручку от которой Николя и поставил напротив своих мастерских этот маленький домик, состоявший из одной комнаты с очагом, спаленки на втором этаже да небольшого подвала. Над входом он гордо повесил вывеску, которую украсили лилии. С тех пор этот дом так и называли – «дом под лилиями».
Всю жизнь с Перренель они прожили в нем и были здесь счастливы каждый день, пусть и не было у них детей. Пути Господни неисповедимы. Он не дал Николя наследника, но он вручил ему великий Дар – знания, которые позволили ему заботиться о тысячах страждущих. В этом было его великое предназначение, его Путь. Его и Перренель.
Осторожный стук в дверь прервал его воспоминания.
Жан-Пьер вздрогнул, перестал жевать и со страхом оглянулся на дверь.
– Открой, Жан-Пьер, не бойся. Это пришли монахи из госпиталя Святого Людовика. Я жду их, – успокоил своего подмастерье алхимик. – Если бы это были «кабошьены» – они бы попросту выбили дверь…
В дверь, осторожно приоткрытую подмастерьем, тихо вошли два худых монаха-францисканца, низко поклонились хозяину и скромно замерли у порога, сложив на груди натруженные руки. На бледных лицах служителей Господа застыли усталость и смирение.
– Проходите к очагу, святые отцы! – вернув гостям поклон, радушно пригласил монахов Фламель. – На улице по-прежнему дождь? Я вижу, вы промокли. Обсушите одежду и согрейтесь. Наша трапеза скудна, но мы с радостью разделим ее с вами.
– Благодарим вас, мессер Фламель, – за себя и своего товарища ответил старший из монахов, снова склоняясь в глубоком поклоне. Монах говорил тихо, но внятно. – Ваша доброта не знает границ – это всем известно, да воздастся вам за нее сторицей! Ведь благодаря вашим щедрым пожертвованиям госпиталь Святого Людовика смог столько лет бесплатно принимать всех нуждающихся. Но наш долг перед больными призывает нас вернуться в госпиталь как можно быстрее. Больных в это смутное время все больше с каждым днем, страдания их тяжелы, а рук не хватает, но, уповая на милосердие Господа нашего, мы с братьями стараемся облегчить их муки по мере сил.
– Вы достойно несете взятую на себя ношу, святые отцы, – кивнул Фламель. Он прошел два шага до стены и снял с полки шкатулку. – Я пригласил вас, чтобы передать вам нотариально заверенные акты дарения госпиталю «Кианз-Вэн» имени Святого Людовика земельных участков и домов, принадлежавших на праве совместной собственности мне и моей покойной супруге Перренель, – сказал хозяин дома и достал из шкатулки несколько листов плотной бумаги, свернутых в трубочку и перевязанных лентами. – Отныне, с сего дня, они переходят в собственность госпиталя, равно, как и доход, который они приносят ежемесячно. Пусть каждые денье и су,18 что они дают, послужат благому делу! – старик положил документы обратно в шкатулку, а шкатулку протянул старшему из францисканцев. – Прошу вас, брат Ансельм: примите с Богом!
Старший из монахов сделал шаг вперед и опустился на колени перед Фламелем. Он принял драгоценную шкатулку, поцеловал руку старику и, поднявшись на ноги, сказал:
– Дела ваши, мессер Фламель, будут жить в веках. Да благословит вас Отец наш небесный и воздаст вам по заслугам!
Монах не ошибся. Еще почти четыреста лет, до тысяча семьсот восемьдесят девятого года, парижский госпиталь для слепых «Кианз-Вэн» имени Святого Людовика будет устраивать ежегодные процессии в Сен-Жак-де-ля-Бушери, чтобы помолиться о душе Николя Фламеля, общественного писца с улицы Мариво.