Сергей Исаев – У истоков американской истории. V. Квакерство, Уильям Пенн и основание колонии Пенсильвания. 1681-1701 (страница 22)

Пенн, фактически подвергнутый публичной обструкции в ходе устной дискуссии, решил ответить Винсенту печатно.

И в том же 1668 г., ранее 16 декабря, увидел свет его 36-страничный памфлет «Потрясение построенного на фундаменте из песка» (The Sandy Foundation Shaken: or, Those so generally believed and applauded Doctrines, Of One God, subsisting in three distinct and separate Persons, Of The Impossibility of God’s pardoning sinners, without a plenary satisfaction, Of The justification of impure persons by an imputative Righteousness, – Refuted. From the Authority of Scripture Testimonies, and right Reason. By W. P.j. A Builder on that Foundation which cannot be moved. London, Printedinthe Year, 1668)126.

За это сочинение Пенна обвинили в отрицании важнейшего христианского догмата – Троицы. Было ли это обвинение справедливым? Чтобы рассмотреть этот вопрос обстоятельно и без предвзятости, позволим себе небольшой историко-богословский экскурс в первые века христианства.

Догмат Троицы ныне всем известен как принятое всеми христианами описание того Бога, в существование Которого они – христиане – верят. В отличие от язычников, но подобно иудеям и мусульманам, христиане верят в существование не многих богов, а только Единого Бога – Того, Кто из ничего сотворил тот мир, в котором мы все живём. Однако, в отличие от иудеев и мусульман, христиане верят, что этот Бог, будучи Един по существу, представляет собой не одну единую личность, а три Лица (ипостаси): Бог-Отец, Бог-Сын (Он же в вечности – Логос, а в воплощении – Иисус Христос) и Бог – Дух Святой.

Содержание этих представлений было содержанием веры христиан во все времена. Однако слóва «Троица» в Библии нет. Автором понятия «Троица», совмещающего идеи единичности и троичности, ныне считается христианский апологет Феофил Антиохийский, годы жизни которого неизвестны, но чья активная деятельность приходится на 180-е гг.127 Слово «Троица» (греч. Τριάς, Τριάδος, латин. Trinitas, Trinitatis, англ. Trinity) в качестве самой краткой характеристики Бога было принято христианами только в IV в.

Термин «Троица» стал одним из первых, но далеко не последним небиблейским термином, вошедшим в догматику традиционного христианства в эпоху Вселенских Соборов.

Реформация, спустя тысячу лет, призвала христиан вновь обратиться к Библии: мол, слишком долго Священным Писанием пренебрегали, увлекаясь хитросплетениями католической схоластики.

Схоластика была действительно перенасыщена небиблейскими терминами. Но следовало ли изгнать из христианской догматики все термины, отсутствующие в Библии? Ни Ян Гус, ни Мартин Лютер, ни даже Жан Кальвин не заходили так далеко. До такого специфического библейского фундаментализма доходили только баптисты (и то не все) и квакеры. И когда они отрицали правомерность использования термина «Троица», то никому – ни их слушателям, ни нам, ни, похоже, им самим – не было легко понять: а что же эти самые квакеры отрицают: только лишь слово, или же заодно и всё, чтó за ним стоит? Если первое, то квакеры – христиане. Но если второе, то их христианами признать нельзя. Разница важная!

А надо иметь в виду, что для христианства как для религии, существующей давно и породившей даже не одну, а несколько мощных традиций духовности, теснейшим образом связанных с великими культурами (византийской, западноевропейской, русской), – всегда было проблематично провести и осознать различие между смыслом догмата, с одной стороны, и той традиционной словесной оболочкой, в которую этот догмат был заключён, с другой.

После I Вселенского Собора 325 г. в Никее, который осудил ересь Ария и выработал Никейский Символ Веры, началось многолетнее противостояние двух богословских школ: Александрийской и Антиохийской. Антиохийцы категорически отказывались согласиться с александрийской характеристикой отношений между Богом-Отцом и Богом-Сыном: «Сын единосущен (ομοούσιος) Отцу». Они требовали, чтобы подозрительное слово было в Никейском Символе заменено на ομοιούσιος – «подобосущный».

Афанасий, епископ Александрийский, в этой ситуации проявил невероятную мудрость и дальновидность. Он не отказался от термина «единосущный», – «не уступил ни на йоту» (откуда, кстати, и пошлó это выражение). Но он отказался осудить епископа Василия Анкирского и его единомышленников – «омиусиан». В знаменитом письме 362 г. Афанасий заявил:

А с теми, кто принимает всё прочее из написанного в Никее, сомневаются же только в речении: единосущность, надобно обходиться не как со врагами, и мы не восстаём против них… но рассуждаем как братья с братьями, имеющими ту же с нами мысль, и только сомневающимися об именовании. Ибо исповедующие, что Сын от сущности Отчей и не от иной Ипостаси, что Он не тварь и не произведение, но преискреннее по естеству рождение, и вечно соприсущ Отцу как Слово и Премудрость, недалеки и от того, чтобы принять это речение. Таков Василий Анкирский… Ибо наименовать Сына только подобным по сущности не означает непременно, что Он от сущности… Олово подобно только серебру, и волк подобен псу; но олово не из серебра, и волк не почитается сыном пса. Поскольку же они сказали о Сыне, что Он и от сущности и подобосущен; то иное ли что означают этими речениями, как не то же, что Он единосущен?128

Такое отношение к оппонентам позволило христианам – уже после смерти Афанасия – преодолеть разногласия и принять на II Вселенском Соборе 381 г. Никео-Константинопольский Символ Веры, который и в наше время читается во всех церквях.

Однако несколько десятилетий спустя новое столкновение традиций привело к последствиям гораздо горшим.

В 427 г. Несторий, богослов Антиохийской школы, став патриархом Константинопольским, запретил называть Деву Марию Богородицей и предписал называть её не иначе как Христородицей. У этого новшества в Константинополе нашлось немало противников. Этих противников самым энергичным образом поддержал Кирилл, патриарх Александрийский. По инициативе Кирилла на III Вселенском Соборе в Эфесе в 431 г. Несторий был осуждён как еретик.

В том, что Деву Марию вновь стало можно называть Богородицей, ничего плохого, конечно, не было. Однако после осуждения Нестория был введён – наверняка с подачи Кирилла – негласный, но строгий запрет на использование слова «Христородица»129.

Даже Василий Васильевич Болотов (1854–1900), великий церковный историк, считавший своим долгом защищать Вселенские соборы и православных святителей от всякой критики, с горечью констатировал:

Учение Нестория было осуждено без ясного указания, что было в нём именно еретического… Опущен был превосходный случай, когда богословие александрийское могло стать лицом к лицу с богословием антиохийским в его наилучших представителях130.

Тем самым Отцы Церкви преступили очень опасную грань. Мотивы, коими руководствовался Несторий, запрещая слово «Богородица», были еретическими. Но и для «зеркального» запрета слова «Христородица» никаких богословских оснований не было. Ведь все христиане согласны с утверждением, что Дева Мария родила Иисуса Христа, а Христос был Бог. Под запрет попало именно слово, а не его содержание: слово «Христородица» оказалось «виновато» в том, что еретик Несторий попытался заменить им слово «Богородица» – не только правильное по смыслу, но и привычное для христиан Константинополя. Однако слово «Христородица» – такое же правильное – было ничуть не менее привычно для христиан Антиохии. Александрийцы учинили насилие над совестью антиохийцев, не постеснявшись воспользоваться административным ресурсом – поддержкой императора Феодосия. Так по телу Церкви – по стыку двух культурных традиций – прошла трещина, которая через 20 кризисных лет привела к окончательному отделению Армянской и Коптской церквей. Так было положено начало процессу «растаскивания» вселенского христианства по национально-культурным «квартирам», создан прецедент для Великого раскола 1054 г. и многочисленных расколов меньшего масштаба, особенно в эпоху Реформации.

Пенн в своём памфлете заявлял, что видит в объяснениях Винсента логические ошибки. Винсент настаивал, что Отец, Иисус Христос и Св. Дух – три отдельных лица / персоны (separate and distinct persons). Пенн же отрицал, что такое понимание соответствует содержанию Св. Писания. Пенн утверждал, будто такая позиция не принималась Церковью на протяжении 300 лет после Христа, но и позже она была принята епископом [Афанасием] Александрийским не ради истины, а только чтобы противостоять ещё более опасной ереси Ария. «Таким образом, она была зачата в невежестве, выношена жестокостью и поддерживалась ею, …и сохранялась всеми поколениями римлян» («Thus it was conceiv’d in ignorance, brought forth and maintained by cruelty; …and continued through all the Romish generations»).

Христиане ввели понятие «Троица» именно для того, чтобы обобщить сказанное в Библии по отдельности о Боге-Отце, Боге-Сыне и Боге – Святом Духе. Квакеры иногда почему-то считают недопустимыми даже простейшие обобщения. Для такого подхода в советских философских дискуссиях 1920-х гг. было придумано подзабытое, но живописное название: ползучий эмпиризм. А Пенн ещё и резко нападал на тех, кто этого нелепого запрета не соблюдал. Любой христианин при недостатке богословской культуры может написать или высказать нечто еретическое. Никто не будет оспаривать тот факт, что люди зачастую не ведают, что творят. Но бывает, что они не ведают даже и того, что говорят. Именно это случилось с Пенном в истории с «Потрясением фундамента».