Сергей Ильин – Путешествие внутрь иглы. Новые (конструктивные) баллады (страница 6)

В слезах кто хлеб свой не вкушал, кто в обручах мучений тесных в подушку плача не дышал, не знает тот и сил небесных! — они нас в грешный мир ввергают: мир, пребывающий во зле, — но и грехи нам отпускают еще при жизни – на земле.

III. Баллада о Нескромном Взгляде

Слишком пронзительный взгляд как-то странно нам душу тревожит, если тем более он человеком в нас послан чужим, — дело тут даже не в том, что под кожу он нам проникает малым подобно клещам, нарушая закон чистоты: тот проницающий взгляд претендует в нас нечто подметить, что ищем сами мы в нас, хоть пока еще и не нашли, — ищем, быть может, всю жизнь мы свою изначальную сущность, будем и дальше ее до скончания века искать — это природы закон, с ним давно мы и молча смирились, — но как же смеет тогда анонимный участник толпы вечный канон нарушать? на глазах приговор он выносит нам как верховный судья, и неважно, с оценкой какой: судит он нас, нам ли льстит – неприятно и то, и другое, лучше бы он сделал вид, что ему нас вовек не понять.

Когда в толпе мы вдруг исподволь встречаем взгляд другого и незнакомого нам человека, то еще задолго до возникновения какого-либо психологического контакта – по времени же эта фаза длится долю секунды – мы чувствуем сквозящую в этом взгляде этот взгляд первозданную и совершенно непостижимую для нас чужеродность бытия, и вот она пронизывает нас как-то сразу и насквозь, – так что даже ночное мироздание с его мерцающими звездами, быть может, давно умершими и лучше всего, кажется, доносящее до нас бесконечность мира, превосходя тот взгляд в монументальности воздействия, уступает ему, однако, в завуалированной пронзительности выражения, ибо ночное небо все-таки объект, а значит неизбежно подчиняется оформлению нашей субъектности, – и какой бы страшный образ мы из него ни слепили энергиями чувств, мыслей и воли, это все-таки наш собственный и производный от нас образ, тогда как пристальный взгляд на нас чужого и постороннего человека, сколь бы безобиден он ни был, означает вторжение в наше жизненное пространство субъекта, то есть живого существа, которое одним своим существованием делает наше бытие и наше мировоззрение куда более условным и относительным, чем это удалось ответившему нам немым взором необозримому полуночному универсуму.

И вот эта субъектная чужеродность любого нашего визави настолько элементарна и вместе настолько действенна, что в нем, как в зеркале, мы читаем и наше онтологическое с ним равенство, и наше кровное с ним одиночество, и наше сходное с ним право на счастье, и нашу родственную с ним обреченность на страдания и смерть, – да, чужой взгляд в толпе показывает нам, точно в магическом кристалле, наше собственное положение в этом мире, и нашу судьбу в нем, а кроме того, в качестве бесплатного приложения, взгляд этот ненавязчиво подсказывает нам, что если бы Всевышний соизволил взглянуть на нас, Он бы это сделал как в современной сказке: приняв образ не нищего, а какого-нибудь случайного в толпе человека.

Или, нотой выше, Всевышний посмотрел бы на нас точно так, как мы сами ответили на взгляд того человека из толпы, то есть если ответили с любовью – то и сами получили свыше любовь: скажем, в виде постоянных жизненных удач, а если ответили с раздражением и неприязнью – вот вам и тайная причина наших неурядиц и несчастий, – как бы то ни было, в чужом взгляде мы фиксируем сначала бездноподобное отчуждение по всем параметрам, и это отчуждение мы можем легко расширить и углубить – ответным холодным и безразличным взглядом, но можем и сузить и даже упразднить – идущей изнутри теплотой наших глаз: теплотой, которая демонстративно не обращает внимание на настроение и внешние обстоятельства.

Ведь в согласии с неумолимым законом симпатии-антипатии, этот застрявший надолго в поле нашего зрения субъект с нескромным взглядом может показаться нам настолько отталкивающим, что простое допущение необходимости с ним долго и интенсивно контактировать вызывает в нас то самое непреодолимое и сартровское: «Ад – это другие», – и кто знает, быть может, идя целенаправленно по этому пути и никогда с него не сворачивая, мы и на самом деле попадем в Ад, тогда как, сумев преодолеть себя и ответив несимпатичному субъекту любящей добротой во взгляде, мы отправимся в противоположном направлении, то есть, даже страшно, сказать, в Рай, – ну а если, как это обычно бывает в жизни, ограничиться среднеарифметическим вежливым любопытством и закрыть доступы в себе как наверх, к Богу, так и вниз, в Аид, то, по всей видимости, нам навсегда придется оставаться в Чистилище земного бытия, или, как говорят буддисты, в круговороте вечного перерождения: что мы, собственно, и делаем.

Нас взгляд чужой и пристальный в толпе тревожит тем, что пытается с наскока угадать, то, что мы сами о себе всю жизнь, быть может, путем анализа стараемся узнать, — но этот скорбный и приятный труд напрасен, поскольку человеку не познать себя, однако как он в собственных глазах прекрасен, в себе предвечную загадку возлюбя! и все-таки, в душе не будучи уверен, что на вопрос о смысле жизни им ответ отыскан тот один-единственный, что верен, как вера, что над мраком торжествует свет, — он, то есть мы, со стороны подсказки ищем: как школьник, вызванный не вовремя к доске, — нам брошен взгляд в толпе, как милостыня нищим, как жемчуг, после бури найденный в песке.

IV. Баллада об Откровении Посреди Толпы

Запад для жизни хорош. Вам любой эмигрант из России это тотчас подтвердит. Социальных здесь множество благ. Также истории дух, начиная с империи Римской, камень любой издает. О приличии жизни во всем нечего и говорить. Но внимание я обратил бы на один тонкий нюанс: посмотрите на здешних людей, и попытайтесь найти, что зовется душой в человеке, то, что понятно без слов, что прозрачно, как в небе лазурь. С вами побьюсь об заклад, что такого вы в них не найдете. Четкого нет в их душе разделенья на зло и добро. Все это именно то, что с избытком мы в русском начале видеть привыкли. Оно почему-то отсутствует здесь. Но, глядя людям в глаза и единый не видя в них образ, чувство рождается в нас, будто смотрим мы в звездную ночь. Есть ли в пейзаже ночном хоть намек на гармонию мира? Нет и в помине его, хоть привольно жить в мире таком! Что за великий простор, пусть совсем непрозрачный по духу, нас обнимает в ночи! И вот точно такой же простор я ощущаю всегда, в узких улочках старой Европы снова без цели бродя… Мне хотелось бы очень понять тайну российских пространств, что в разы превосходят Европу: