Сергей Ильин – Путешествие внутрь иглы. Новые (конструктивные) баллады (страница 38)

Быть до такой степени удивленным – значит видеть жизнь и все в жизни как вещи, то есть в аспекте чистого бытия, – беда лишь в том, что это нисколько не мешает нам жить дальше и как ни в чем ни бывало, а тем самым происходит накопление «факультета ненужных вещей»: ведь каждое мгновение жизни создает тысячи новых вещей, и весь вопрос только в том, будут ли они когда-нибудь до конца осознаны, если будут – хорошо, и тогда мы испытываем блаженство великого и последнего удивления, если же нет – тоже не страшно, поскольку неосознанность жизни есть точно такая же вещь, как и полная ее осознанность, – первая не мешает второй и может существовать сколько ей угодно.

XXV. Баллада об Ахиллесовой Пяте Поэзии

Часто поэтов не жалует власть, ибо предельно им малую часть целостной жизни дано показать: жанра стихов такова уже стать. Только лишь мысли да чувства одни в недоумении ночи и дни с рифмой игривой должны проводить: вместо того, чтоб воистину – жить. А между тем каждый хочет тиран — царь ли, король, император иль хан — общий у всех здесь властителей нрав, каждый властитель отчасти здесь прав — чтоб злодеяния в мире его были чуть-чуть не «от мира сего». Волю Истории в них показать и – злую волю свою оправдать, вот о чем втайне мечтает тиран: царь ли, король, император иль хан. Этого сделать не может поэт — ведь у искусства его слабый свет. Снова творя как бы из ничего, ложное он создает волшебство. И хоть и есть в нем закваска творца, трудно поверить в него до конца. Там же, где к образу веры в нас нет, гаснет искусства великого свет. Правда, останется после него второстепенное, но – мастерство. Жить с ним и в нем до конца обречен, точно с пятой Ахиллесовой, он.

Деспотическая власть потому недолюбливает поэтов, что чувствует в глубине души – а у такой власти, как и любого демона, тоже есть душа – что поэтический дар по природе своей слишком односторонен, чтобы охватить жизнь во всей ее существенной целокупности, а именно это для демона власти есть вопрос жизни и смерти: ведь ничто в мире не бывает случайным, и если в тот или иной исторической момент и в той или иной отдельно взятой стране бразды правления захватила кровавая элита или единоличный тиран, то и для этого есть какие-то глубокие исторические основания, но вывести их на свет божий, а главное, оправдать их на весах бытия – то есть перед лицом вечности – может только художник, настоящий художник, и как правило, в жанре прозы: лирическому поэту такая задача просто не по плечу, – и вот демон власти инстинктивно тянется к таким художникам, заигрывает с ними, всячески поощряет их совершить великое таинство художественного преображения жизни – в данном случае, обремененной многочисленными и чудовищными жестокостями – дабы самому в качестве того или иного персонажа или, на худой конец, в «атмосфере между строк» обрести последнее оправдание, а с ним и вечное бытие.

Да, демон власти, демон-провокатор, демон-убийца знает, что перед судом морали ему никогда не оправдаться, поэтому он заранее презирает и ненавидит этот суд, предпочитая ему высший суд (прозаического) искусства, а поэтов, даже самых талантливых, он причисляет к апологетам морали и, нужно сказать, не без некоторого основания: ведь поэты не могут создавать законченного образа человека, их удел творить лишь образные чувства и мысли, а это еще не все, это, как говорится, «на любителя», это очень редко проходит сквозь игольное ушко последнего преображения и оправдания жизни.

И потому, когда разгорается смертоносный конфликт между оппозиционной лирикой и деспотической властью, и первая оказывается в положении голубя в когтях коршуна, не следует все-таки забывать – исключительно справедливости ради – что и на нем, этом душевно чистом и трогательно-невинном, как голубь, участнике конфронтации, лежит некая малая и, если угодно, мистическая вина – злые языки вообще поговаривают, что никакая противоборствующая сторона не может быть вполне невинной – вина однострунного озвучивания жизни.

Нет большей радости для праздного поэта, чем, Бога предварительно лишив его опор, и совести протест оставив без ответа, затеять с ним пустой и бесполезный спор: для вида упрекнуть его в страданьях мира, для вида Гудвином-волшебником назвать, для вида сотворить в нем ложного кумира, — чтобы для вида его с гордостью свергать. А главное – чтоб в Ахиллесовой отваге в том поединке страшном с честью лечь костьми: хоть только с тенью и хоть только на бумаге, поднявшись над собой, но больше – над людьми.

Допустим, что окружающие нас вещи действительно созданы богомтворцом, но тогда следы творения должны как-то в вещах присутствовать: скажем, наподобие высокопотенциированных гомеопатических лекарств, практически не содержащих уже действующее вещество, – эти следы поэтому невозможно выявить в чистом виде, как это пытаются сделать философии и религии – ведь они неотделимы от вещей, как сознание от мозга, но их нельзя обнаружить и в глубине вещей, потому что они иноприродны вещам, как сознание иноприродно мозгу.

И вот тогда иным энтузиастам приходит в голову гениальная идея перетряхивать имена вещей до тех пор, пока в результате тряски ни начнут сыпаться из их чрева разного рода иррациональная отсебятина: так заезжий гастролер перетряхивает свои карманы и оттуда с завидной закономерностью являются платки, карты, красочные шары, яйца и даже голуби.

Эту иррациональную отсебятину принято еще называть «откровениями свыше», процесс перетряхивания зовется «поэзией», а энтузиастов-фокусников именуют «поэтами», – и все-таки приходится допустить, что иные из них – о графоманах речи нет – в виде строжайшего исключения и на самом деле говорят языком богов, или по крайней мере, языком Орфея: математическим доказательством такого предположения является тот факт, что они нисколько не стесняются, когда читают свои стихи публично – они в этот момент подобны Адаму и Еве, которые еще не знают, что они нагие и что им поэтому должно быть стыдно.

«Тихо заснуть – и спросонья слышать, как годы прошли, и как в лицо твое комья грубой упали земли, — а потом жить, как спросонья, помня, как годы все шли, и что тебя только комья ждать будут грубой земли». Сказано чуточку лживо: смерть в снах увидеть нельзя, — так и ползет похотливо по миру эта стезя. Имя ей – слово поэта: чем же оно нас взяло? тем ли, что порцию света