Сергей Ильин – Путешествие внутрь иглы. Новые (конструктивные) баллады (страница 12)

И тогда, цепляясь за жизнь, он со стыдом плетется на старую свою квартиру, откуда только что сбежал: он теперь намерен стучать в нее до тех пор, пока ему не отворят, и просить у отца с матерью на коленях прощения или умереть на пороге родного дома, но, миновав лестничный пролет, отделявший подъездное окно от родительской квартиры, он знакомой двери не находит: квартира, из которой он несколько минут назад выбежал, непостижимым образом отсутствует, а вместо двери зияет сплошная каменная ниша и пахнет известкой.

И тогда, тихо заплакав, он идет наверх, без цели и без смысла, просто потому что физическое движение было последней посланной ему Провидением отрадой: шагать или бежать, то вверх, то вниз, отмеривая ступени – он насчитал уже больше тысячи! – было все же легче, чем стоять на месте… в конце концов, вымотавшись и потеряв ощущение времени, он приседает на холодный пол: наверное, он ненадолго сумел забыться, потому что ему показалось, что он идет в свой родной сад, но деревья, обрамляющие аллею, стоят голые и корнями наверх.

Припомнились ему, как это обычно бывает в столь важную минуту, и множество иных, не идущих к делу подробностей, зато не мог он вспомнить лишь одного: когда же именно, на каком этапе своего возвращения на родину он сам умер, – и это было самое неприятное во всей истории… – да только тогда и при таких условиях возвращение становится полным и окончательным.

В далеких семидесятых двадцатого века он путем формального брака — не будучи даже влюблен — землю родную оставил ради чужой стороны: с детства любил он Европу, как светлые любят сны. Здесь и засел он надолго: на добрые двадцать лет, на просьбы родных вернуться ни «да» отвечал, ни «нет». Он возвращенья боялся даже и как визитер, — но кто же тоску об отчизне ему из памяти стер? Зажил он припеваючи на Западе, как в раю, — а мать и отец все ждали сыночка в родном краю. Ждали – и письма писали, а он лишь время тянул, и каждый из них упрямо свою все линию гнул. Его погостить просили, как принято у людей: лучше – хотя бы на месяц, хуже – на пару хоть дней. Но была в его ответах какая-то ерунда: мол, если уж возвращаться, так истинно навсегда. Еще условье поставил: встретиться в бывшем саду, который давно был продан, — впрочем, за добрую мзду новый хозяин уступит бывшим владельцам их сад на день, чтоб они забыли пыльный семьи их распад. А было в семье их единство, в супругах была любовь, — пока в отце не взыграла к другим вдруг женщинам кровь. Взрастили сад они вместе — то есть отец и мать, и в том же саду он начал женщин чужих принимать. Пришлось развестись им скоро, отец ушел из семьи, а он подался на Запад, ища там пути свои. Не часто ведь так бывает: родившись в одной стране, имеешь ты принадлежность совсем другой стороне: как будто не там родился, не счастлив ты там душой, — здесь проявление тайны, быть может, самой большой. К чему клоню я, читатель? к тому, что совсем не вдруг,