Сергей Хардин – Корпорация Vallen'ок 3 (страница 55)

— Прошу, — произнёс я, отступая и впуская его в прихожую.

Он молча переступил порог, его движения были скованными, будто деревянными. Он не стал разуваться, лишь бегло, почти невидящим взглядом окинул прихожую, скользнув по современному интерьеру, пока его взгляд не упал на Момо. Она не сводила с него глаз, а её ворчание не прекращалось.

— Я слышал, — он выдохнул эти слова срывающимся шепотом, будто признаваясь в страшном грехе. — Что Кэзуки исчез.

Он не смотрел на меня, уставившись куда-то в пространство за моей спиной. Его пальцы нервно теребили край куртки.

Я просто кивнул, не в силах и не желая произносить это вслух снова. Я указал рукой в сторону гостиной.

— Пройдёмте. Присаживайтесь.

Он покачал головой, отказываясь от предложения сесть.

— В прошлый раз, когда мы виделись… — он начал, и его голос сорвался, заставив его сделать паузу и сглотнуть. — Я не мог рассказать вам всего. Не тогда. Слишком много глаз… Слишком много ушей. И… — он обернулся ко мне, и в его взгляде читалась такая первобытная, неприкрытая боязнь, что мне стало не по себе. — И слишком велик был страх. Но теперь… Теперь, когда его нет…

Он замолчал, пытаясь собраться с мыслями, подобрать нужные слова. Его руки снова задрожали.

— Теперь я, кажется, должен. Нет. — Он покачал головой, и в его голосе вдруг прозвучала странная твёрдость, пробивающаяся сквозь страх. — Я обязан это сделать. Потому что спрашивать больше не у кого.

Он остановился напротив меня, его плечи были ссутулены, но взгляд, полный отчаяния и решимости, упёрся прямо в меня.

— Это касается Ваших родителей, Канэко-сан.

Глава 27

«Ваших родителей».

Два слова, всего два слова, произнесённые шёпотом, но они прозвучали в моём сознании с оглушительным грохотом. Всё остальное — страх Фурукавы, исчезновение Кэзуки, моя собственная паранойя — мгновенно отступило на второй план, растворилось в белом шуме, нарастающем в ушах. Остался только он, этот человек с глазами, полными ужаса, и нерассказанная правда, витавшая сейчас между нами.

Я не смог произнести ни звука. Просто молча указал на диван, сам опускаясь в кресло напротив. Я чувствовал, как кровь отливает от моего лица, как холодеют руки.

Фурукава, наконец, позволил себе рухнуть на край дивана. Он сидел ссутулившись, его руки бессильно лежали на коленях, пальцы судорожно сжимались и разжимались. Он уставился в ковёр, но взгляд его был обращён внутрь себя, в его прошлое.

— Года полтора назад… — он начал говорить, и его голос был похож на скрип ржавой двери в заброшенном доме. — Меня среди ночи подняли с постели. Якудзе и раньше было всё равно, во сколько мне звонить. Но в этот раз… В этот раз Кэзуки прислал за мной своих головорезов, которые буквально вытащили меня из кровати, перепугав всю мою семью.

Он сделал паузу, с трудом сглотнув. Я молча встал, сходил на кухню и налил ему стакан воды. Доктор осушил его в два глотка, попутно пролив часть его на себя.

— Когда я, наконец, прибыл… — он закрыл глаза и по его лицу пробежала судорога. — Боже, это было… Было уже поздно что-либо делать. Машина врезалась в бетонный столб на высокой скорости. Её просто… смяло, как консервную банку. Водитель и пассажир… ваши родители… — его голос окончательно сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Они не страдали, погибли мгновенно. Мне оставалось лишь констатировать смерть. Констатировать…

Он замолчал, и в тишине было слышно, как где-то за окном проносится машина, и как тяжело дышит Момо, улавливая запах его страха и моей боли.

— Но на месте была не полиция, — продолжил он, и в его голосе появились новые, металлические нотки — смесь отвращения и страха. — Там были они, люди Мураками, или, если быть до конца честным, люди Кэзуки. Он был не в себе, совсем. Его трясло. Он не кричал, а почти визжал, захлёбывался, у него текли слёзы по лицу, и он твердил одно и то же, снова и снова…

Фурукава поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидел отражение его боли и ужаса.

— Он твердил, что это ошибка, что это перебор, что нужно было просто напугать, чтобы стали посговорчивее, вогнать в кювет, но тот водитель не сбросил скорость вовремя… их просто слегка «вдарили», как он выразился. Слегка. — Доктор фыркнул, и это прозвучало горько и цинично. — Но от этого «лёгкого» удара машину вынесло на встречку и прямиком в столб.

Я сидел, не двигаясь. Казалось, я превратился в камень. В ушах стоял оглушительный гул. Я чувствовал странное, почти физическое ощущение — будто кто-то только что вбил мне в грудь гвоздь. Один. Потом второй. Третий. Каждое слово Фурукавы было новым гвоздём в крышку гроба, в котором хоронили мою прежнюю жизнь и мою версию прошлого.

Странно, казалось, какое мне дело до того, что происходило с «прежней версией меня». Было и было, для меня это лишь биография какого-то незнакомого, ну или малознакомого человека, не больше. Но тяжесть на сердце не была мнимой. Очевидно, я настолько сильно погрузился в свою новую жизнь, что не делаю разделения — моё и его. Хотя, я это понимал и раньше, иначе для чего мне потребовалось продолжать выяснять правду о своём прошлом.

— Они хотели напугать, — мои губы едва шевельнулись, выдавив из себя хрип, я с трудом узнал свой голос. — Запугать. Но почему? Из-за проекта «Хронос»? Из-за отказа продолжать исследования? Почему?

Фурукава горько усмехнулся, разводя руками, показывая мне своё бессилие.

— Я не знаю деталей, Канэко-сан. Я знаю только то, что услышал тогда от обезумевшего мальчишки. А я просто констатировал смерть. А потом… потом я молчал всё это время. Я запер этот ужас внутри и молчал. Потому что боялся. Боялся за себя, боялся за свою семью. — Его голос дрогнул, в нём послышались слёзы, которые он не проливал. — А теперь… Теперь Кэзуки нет. И спросить действительно больше не у кого. Те, кто отдавал приказ… они всегда остаются в тени. Кэзуки был всего лишь… исполнителем, слишком рьяным исполнителем. Игрушкой в руках тех, кто сильнее. И мне показалось, — он снова сглотнул, — что боялся он тогда не гнева своего дяди. Хотя, я тоже могу ошибаться.

Он поднялся с дивана, его движения были медленными, будто он постарел на десяток лет за эти несколько минут. Он выглядел опустошённым, но в то же время на его лице появилось какое-то странное облегчение — облегчение человека, сбросившего с плеч непосильную ношу, даже если это означало переложить её на другого.

— Я рассказал вам всё, что знал, — он произнёс это тихо, но твёрдо, глядя мне прямо в глаза. — Просто потому, что вы имеете право это знать. Вы имеете право на правду, какой бы горькой она ни была. Простите меня. За молчание, и за трусость.

Он не стал ждать ответа. Не стал ждать моих упрёков, вопросов или прощений. Он просто развернулся и медленно, ссутулившись, побрёл к выходу, оставив меня одного в центре гостиной.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Я остался сидеть не двигаясь, глядя в одну точку. Внутри всё было пусто, пусто и тихо. Не было ни ярости, ни слёз, ни отчаяния — был только холод. Ледяной, пронизывающий холод, исходивший из самого сердца и расползавшийся по венам, замещая собой кровь.

Это не было несчастным случаем, как не было и трагической случайностью. Это было убийство. Неумышленное, глупое, случившееся по чьей-то преступной халатности и глупости, но всё одно убийство. И последний свидетель, прямое орудие, был устранён. Стирая его, Мураками Риота не просто наводил порядок в своём клане, он ещё и заметал следы. Даже если и не был связан с этим.

Концы в воду, и круг замкнулся. Правда, которую я так долго искал, оказалась такой горькой. Она не принесла облегчения, только лишь осознание того, что моя война только что перестала быть борьбой за выживание. Она превратилась в нечто гораздо большее, страшное и неизбежное.

В дело чести.

Следующая неделя чем-то напоминала шпионский боевик. Кайто, объясняя тем, что у меня по соседству живёт оперативник Vallen, настоял на встречах вне дома. При этом выбирая достаточно экзотические локации. Первая же наша встреча состоялась на территории одного из складских комплексов на окраине Осаки поздним вечером.

Как назло, весь вечер шёл довольно противный дождь.

Он не лил, а сеял с неба мелкую, колючую водяную пыль, которая забивалась под воротник, леденила кожу и превращала огни далёкого центра в расплывчатые, дрожащие пятна. Я стоял, вжавшись спиной в шершавую бетонную стену какого-то заброшенного склада, воздух пах ржавым металлом, мокрым асфальтом и одиночеством.

Внезапно из тумана, словно призрак, выплыла и бесшумно остановилась около меня чёрная, представительская «Тойота» без опознавательных знаков. Задняя дверь приоткрылась, и из темноты салона на меня уставился немигающий взгляд Накамуры Кайто.

Он молча сделал приглашающий жест, и я залез в тёплый и на удивление просторный салон.

Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая внешний мир с его непогодой. Кайто, одетый в тёмный тактический свитер, сидел напротив, отгороженный от водителя глухой перегородкой. Его лицо в свете планшета на коленях казалось вырезанным из мрамора — ни единой эмоции, ни дать ни взять скульптура, а не человек.

— Садитесь, Канэко-сан! — его голос был низким, идеально подходящим для этой ночной операции.