Сергей Хардин – Фантастика 2025-149 (страница 1059)

Вот только техника поступала довольно часто, только одновременно с этим, находились и другие водители, а мы уходили все дальше и дальше вместе с железнодорожной линией, и как меня однажды просветили, виноват в этом, оказался я сам. Оказывается, можно было бы устроиться механиком в гараже, и тогда уже через три-четыре месяца, я бы сел за руль. А так как погнался за длинным рублем, то и виноват сам. Я пытался возражать, говоря о том, что меня на эту работу, направила комсомольская организация, но мне ответили, что знают, о какой организации идет речь.

— В гараже, тоже работают комсомольцы. А вы погнались за легким заработком, так что же теперь претензии высказывать?

Легкий заработок, обернулся романтикой, заключавшейся в продуваемой всеми ветрами, и промокшей насквозь армейской палаткой, вечной сыростью, грязью и неистребимым гнусом летом, и холодрыгой зимой. Подстывшей однообразной едой, приправленной вездесущим гнусом, доставляющейся в армейских термосах, из передвижной армейской кухни, и антисанитарией, из-за которой каждый месяц выбывало на больничную койку, как минимум половина состава бригады, а оставшимся приходилось вкалывать за двоих. Об отпусках, тоже пришлось забыть. Его величество — план, плюс взятые руководителями, от нашего имени дополнительные обязательства, заставляли выкладываться по полной. И поэтому, о каких-то там отпусках, не было и речи. Конечно это компенсировалось прибавкой к зарплате, но здоровья не прибавляло точно.

Вдобавок ко всему, однажды вдруг я узнал, что двое парней прибывших сюда вместе со мною из части, оказывается уже получили новенькие квартиры, в Братске, а я вот уже второй год, как бомж мыкаюсь, где придется и ни о каком жилье не заходит и речи.

— А, как тебе дать квартиру, если ты, во-первых, не женат, а во-вторых, двигаешься вперед с прокладываемой веткой? Сегодня ты здесь, а завтра на полсотни километров дальше. И зачем в этом случае тебе жилье?

А однажды, меня огорошили еще и тем, что оказывается на мое имя пришла телеграмма, говорящая о смерти единственно близкого мне человека, моего деда. Причем телеграмма, как оказалось пришла два месяца назад, но начальство, решило не расстраивать меня, по этому поводу. Все равно мол исправить уже ничего невозможно, и потому вручили телеграмму уже в начале января, а не в конце октября, извиняясь и мотивируя это тем, что, во-первых, замотались с горящим планом, и просто забыли о ней, а во-вторых, все равно уехать мне бы никто не позволил, опять же из-за все того же пресловутого плана. И это оказалось для меня таким ударом, что я, не сдержав своих эмоций, измордовал начальника до такой степени, что он попал в больницу, а мне дали три года за хулиганство, и нанесение тяжких телесных повреждений. При этом на суде, даже слышать не хотели, о какой-то там забытой телеграмме. Тем более, что характеристику написали такую, что оказалось, что такого дебошира и пьяницу еще и поискать нужно. То, что я был бригадиром и комсоргом, тут же благополучно забылось. А главное один из моих друзей, с кем я на протяжении этих двух лет делил буквально все невзгоды и радости, первым обвинил меня в несуществующих грехах, хотя и прятал при этом глаза от меня.

Следующие три года, я провел, на еще более Дальнем Востоке, в тайге, где-то между Якутском и Магаданом, в поселке Орочье угодье, в лагере усиленного режима работая вначале сучкорубом на лесоповале, а чуть позже на пилораме непосредственно в лагере. От звонка до звонка. Выйдя за ворота лагеря, задумался о том, что же делать дальше. С момента смерти деда прошло больше трех лет, и естественно, ни о каком жилье или наследстве, оставшимся после него нечего было и вспоминать. Если что-то и оставалось, то давно все растащили по соседям, да и дом, наверняка уже обрел для себя нового хозяина. Но даже если это и не так, у меня просто не хватит совести появиться в деревне, в которой провел больше десяти лет своей юности, и не соизволил приехать даже на похороны к деду. И совсем неважно, что телеграмма пришла много позже. Хотел бы нашел время для этого.

Разницы, в общем-то не было, и поэтому, отправился в Магадан, только из-за того, что сюда было ближе, да и привык я уже к этим местам. Здесь, без особенных проблем, устроился на одну из автобаз шофером, и дальнейшую свою жизнь строил исходя из нынешних реалий. Повезло еще в том, что сохранился личный счет в сберегательной кассе. В то время, когда я работал путеукладчиком, большая часть зарплаты отправлялась именно туда, хотя бы потому, что тратить заработанное было просто негде. И после того, как восстановил все документы, оказалось, что на моем счету имеется довольно кругленькая сумма, плюс набежавшие за это время проценты, в размере шести тысяч рублей, заработанных на Ударной Комсомольской Стройке. Благодаря этому, удалось довольно скоро приобрести домик на окраине города. Одним словом, жизнь налаживалась.

Фактически всю оставшуюся жизнь, я прожил именно там, в Магадане, никуда не выезжая из города.Именно в этом городе, я встретил и свою суженную. Анна Гофман, была дочерью ссыльного этнического немца, отправленного в эти края с Поволжья. После окончания войны, многие поселенцы получили возможность вернуться назад, а другие, решили остаться здесь. Кстати благодаря общению с родственниками жены, освоил беглую немецкую речь. Причем ее отец, преподававший немецкий язык в местном техникуме, говорил, что мое произношение, гораздо лучше, произношения любого местного немца. Правда после смерти жены, я не произнес по немецки не слова.

Однажды когда жена была еще жива, попытался отправиться в отпуск на Большую землю, отдохнуть, но в последний момент, жена слегла с температурой, и поездку пришлось отменить. Детей мы так и не нажили, да и Аня ушла из жизни на пять лет раньше меня, и потому последние годы я провел бобылем, сожалея о сложившейся судьбе, и коря себя за ошибки молодости. Больше всего меня угнетала мысль о том, что я, повелся на уговоры комсомольского вожака, и после армии, отправился стазу на Ударную Комсомольскую Стройку, не повидав деда, который фактически заменил мне родителей.

Дело в том, что в свое время, моя мать, не захотела жить в деревне и отправилась в Омск, покорять город. Не имея за плечами, никакого образования, устроилась на один из местных заводов. Там появился и я. Моим отцом, по словам мамы, был какой-то летчик-испытатель, погибший во время очередного полета. Откуда такой взялся в Омске я, пока был маленьким, не понимал, но верил словам матери, пока меня не просветили соседские бабушки о том, что папа лётчик, оказался залетчиком. То есть сделал свои дела и спокойно упорхнул с горизонта, как только понял, что дальнейшее его пребывание, грозит женитьбой. Впрочем, я особенно не расстраивался по этому поводу. Тем более, что «папы» достаточно часто менялись в моей жизни, правда редко, кто из них задерживался надолго, пока в один прекрасный момент, мама не попала в аварию, и уже через месяц после ее гибели, я не оказался в поселке Лисино, где до этого момента, появлялся всего дважды, на летние каникулы.

Здесь в деревне, жил мой дед, и все последующие годы, начиная от смерти матери и до призыва в армию, я жил вместе с ним. Мой дед Матвей Евсеевич Сердюков, работал в местном охотничьем хозяйстве. Начинал с охотника, егеря, а ближе к пенсии был начальником участка. Именно он заменил мне родителей, и делал все, чтобы мне было хорошо.

Глава 2

2.

Первые проблемы проявились уже ко дню Советской Армии, в конце февраля. Меня и еще десятерых парней заканчивающих этой весной службу в армии вызвали в комитет комсомола части. Здесь нам торжественно объявили о том, что все мы, как представители передового отряда комсомольцев, а также в ознаменовании дня Советской Армии и Военно-Морского Флота, отправляемся на Комсомольскую Ударную Стройку в город Братск, откуда продолжится прокладка железнодорожной линии до Амура. После чего, каждому из нас были предложены бумаги, на которых требовалось поставить свою подпись. Парни сделали это не оглядываясь, я же, взяв в руки талмуд состоящий по меньшей мере из пяти листов машинописного текста, захотел ознакомиться с содержимым договора.

— Ты, что собираешься делать? — Тут же нетерпеливо воскликнул представитель райкома.

— Как, что? Ознакомиться содержанием документа, прежде чем ставить свою подпись.

— Ты что же не доверяешь представителю комитета комсомола, составившему этот документ? А еще говорили, что вы отправляете на Комсомольскую стройку, лучших комсомольцев части! — Произнес секретарь райкома, повернувшись к комсоргу батальона.

— А, что если лучшие, так обязательно тупые? Почему я должен подписывать документ, не зная его содержимого. Вот, например, пункт; Здесь говорится о том, что я обязуюсь отработать три года в должности, которую мне предложат на месте, так?

— И, что здесь такого?

— Первоначально был разговор о том, что вы отправляете нас на работу, по имеющимся у нас специальностям. Я шофер второго класса, и готовился к работе именно по этой профессии. Но вы заставляете меня отказаться от нее и работать по другой специальности, которой у меня не имеется. Другими словами, хоть разнорабочим, или по какой-то другой профессии о которой, я не имею никакого представления.