Сергей Гуриев – Диктаторы обмана: новое лицо тирании в XXI веке (страница 5)

Впрочем, несмотря на распространение демократии в мире, диктатуры не исчезли; за каждой из двух первых волн демократизации последовали откаты. В те отчаянные годы казалось, что идея свободного правления потерпела полный крах. В 1930-е («низкое и бесчестное десятилетие» по выражению У.Х. Одена) авторитарные режимы захватили европейский континент. Диктатуры не просто воспряли – они мутировали. Югославия, Румыния и ряд других стран еще держались за монархическую форму правления. Но бок о бок с ними уже прорастали формы тирании, лучше приспособленные для вовлечения народных масс в политику – то есть для того, без чего немыслима демократия. В ходе и по окончании Первой мировой войны миллионы рабочих и солдат, не имевшие прежде никакого опыта участия в политических процессах, впервые голосовали на выборах. Все это происходило на фоне кровавого побоища планетарных масштабов, подорвавшего веру в либеральный догмат о необратимости прогресса.

Два новых режима – коммунистический и фашистский – занимались мобилизацией низших классов; оба сулили полное преобразование общества. Ленин и его партия большевиков предлагали строить коммунизм на обломках Российской империи. Целью нацистской партии под руководством Гитлера было создание империи арийской расы. Захватив власть, большевики и нацисты насаждали идеологии, созданные по лекалам своих лидеров. Раймон Арон называл эти учения «светской религией». Как и традиционные верования, они постулировали истины, не подлежавшие сомнению, переносили внимание людей с лишений дня настоящего на образы светлого будущего и вводили обряды, помогавшие отделять правоверных членов общины от еретиков14. И у Ленина, и у Гитлера нашлись подражатели не только в Европе.

Третья новая модель – корпоративизм – опиралась не на политическую мобилизацию масс, а на их демобилизацию в границах частной жизни. Португальский диктатор Антониу ди Салазар, испанский каудильо Франсиско Франко и подобные им консерваторы мечтали возродить доверие общества и иерархический порядок католической веры15. Вместо шумных парламентов они учреждали совещательные органы из избранных представителей разных социальных групп. В той же степени, что и первые две из упомянутых доктрин, корпоративизм вырос из отвращения к настоящему. Но в отличие от фашистов и коммунистов, стремившихся в воображаемое будущее, корпоративисты надеялись вернуться в воображаемое прошлое.

Фашизм сгорел в пламени Второй мировой войны, а коммунизм не только уцелел, но и продолжил экспансию. Корпоративизм закрепился в Португалии и Испании и отозвался эхом, например, в режиме Хуана Перона в Аргентине16. Второй взлет авторитаризма начался в 1960-е вслед за спадом в послевоенной волне демократизации. В хрупких постколониальных республиках к власти пришли тираны-садисты, а экономически неустойчивые страны Латинской Америки захватили военные хунты. Одни диктаторы этой генерации, по примеру коммунистов и фашистов, стремились добиться от населения активной поддержки за счет политической мобилизации. Другие, такие как корпоративисты, культивировали в массах пассивность. На политической сцене мира соседствовали такие революционеры-социалисты, как президент Египта Насер (придерживался мобилизационной модели), реакционеры и поборники свободного рынка, подобные президенту Чили Пиночету, и клептократы, вроде Мобуту в Заире (и Пиночет, и Мобуту предпочитали демобилизацию). Дряхлеющие коммунистические режимы часто переходили от мобилизационной модели к демобилизационной, продолжая цепляться за старые революционные доктрины, носившие все более ритуальный характер.

Даже из такого краткого обзора видно, что диктатуры в XX веке отличались разнообразием. И все же у них есть ряд общих черт. Для начала, подавляющее большинство диктаторов проводили жестокие репрессии. Репрессии служили инструментом преобразования общества, эксплуатации человеческих ресурсов и подавления оппозиции. Разнился лишь масштаб злодеяний. Сталин и Мао виновны в смерти десятков миллионов человек. На совести других – «всего» несколько тысяч (как у бывшего президента Филиппин Фердинанда Маркоса) или сотен (как в случае бывшего президента Алжира Шадли Бенджедида) жертв17.

За время пребывания вождя у власти интенсивность насилия могла меняться. Некоторые, например, генерал Франко, с порога энергично брались за дело; другие, как Башар аль-Асад, раскачивались медленнее. Так или иначе, за большинством диктаторов тянется кровавый след18.

Более того, во многих случаях насилие было демонстративно публичным. Диктаторы придавали убийствам кошмарную театральность. Они казнили политических оппонентов при большом стечении народа: например, заирский президент Мобуту повесил четверых бывших министров в присутствии 50 тысяч зрителей19. Они демонстрировали трупы своих соперников в назидание их сторонникам: при гаитянском диктаторе Франсуа Дювалье (известном также как Папа Док) на одной из улиц Порт-о-Пренса в течение трех дней был выставлен обезглавленный труп с табличкой «отступник»20.  Практически все диктаторы использовали угрожающую риторику, чтобы поддерживать в обществе тревожные настроения и отбивать охоту к выражению недовольства. Иракский президент Саддам Хуссейн в своих речах призывал «резать глотки» и поминал «злоумышленников… которые вонзили нам в спину отравленный кинжал»21. Генерал Франко предупреждал о «внутренних диверсиях», организуемых врагом, который «выжидает возможности прорвать нашу оборону»22.

При этом большинство диктаторов XX века стремились полностью контролировать общественные коммуникации. Одни ликвидировали или национализировали все частные СМИ, другие вводили цензуру в прессе и запугивали журналистов. Любые высказывания граждан, письменные или устные, должны были соответствовать определенным правилам, которые были частью механизма поддержания общественного порядка и тестом на лояльность. Критика режима полностью запрещалась.

Как и насилие, цензура в диктатурах была неприкрытой. Некоторые автократы, по примеру Гитлера и Мао, сжигали книги на кострах. Другие, подобно Пиночету, отправляли солдат в рейды по книжным магазинам. В Советском Союзе действовало Главное управление по делам литературы и издательств («Главлит») – орган, созданный специально для осуществления цензуры. Главлит вычищал запрещенные темы из всех произведений печати и из радио- и телепрограмм. За нарушение цензурных ограничений были предусмотрены серьезные санкции. Писателей, критиковавших политику государства, нередко отправляли в лагеря. Отделы агитации и пропаганды проводили явную и зачастую агрессивную государственную пропаганду. Будучи вездесущей и безапелляционной, цензура транслировала мощь и решительность режима.

Многие диктаторы были заинтересованы в изоляции своих стран. Естественно, карантин никогда не был полным: большая часть авторитарных государств торговала со своими соседями, а некоторые, если полагали, что это сойдет им с рук, соседей захватывали. Но практически все смотрели на внешний мир с подозрением. Неблагонадежные иностранцы, нежелательная информация и все неугодное останавливалось на границе. За теми, кому разрешали въезд, велось наблюдение. Диктаторы глушили «вражеские голоса» при наличии технических средств и часто подвергали цензуре или запрещали зарубежные газеты. Многие не выпускали собственных граждан за границу, чтобы лишить их возможности расширить представления о мире и чтобы не потерять людские ресурсы23. В большинстве коммунистических стран выезд за границу происходил с разрешения госорганов; в других, например, Албании и Румынии, попытка побега за границу наказывалась смертной казнью.

Наконец, несмотря на декларацию мистической связи с народом, ведущие диктаторы XX века презирали парламентскую демократию в ее западной ипостаси. Многие утверждали, что построят новый, более совершенный государственный порядок. А самые беззастенчивые использовали слово «демократия» в названиях своих государств – Германская Демократическая Республика или Корейская Народная Демократическая Республика, – извратив его смысл и уничтожив любой намек на плюрализм и ограничение произвола государства. Постколониальные правители, вроде первого президента независимой Ганы Кваме Нкрумы, считали многопартийные выборы наследием империалистов. Парламентские институты, досадовал он, порождают лишь «хаос, брожение, взяточничество, кумовство и несчастье»24. Президент Заира Мобуту высказался проще: «Демократия – не для Африки»25. Выборы в диктатурах если и проводились, то лишь для демонстрации всеобщей поддержки действующей власти, а не для выявления подлинной воли избирателей.

Итак, чтобы удержаться у власти, большинство диктаторов репрессировали оппозицию, устанавливали контроль над информацией, расправлялись с критиками, (нередко) насаждали идеологию, атаковали идеалы плюралистической демократии и ограничивали свободу перемещения людей и информации через границы. Все эти действия имели единственную цель – устрашение. Типичный автократ XX века был диктатором страха. 

НОВАЯ И УЛУЧШЕННАЯ ВЕРСИЯ

 Анализируя политический ландшафт двухтысячных, мы заметили существенные отличия. Казалось, что те, кто отдает приказы в большинстве недемократических государств, теперь вылеплены из другого теста. Взять Уго Чавеса, харизматичного бывшего десантника, захватившего радио- и телеэфир страны, чтобы завоевывать сердца венесуэльской бедноты. Чавес отстранил оппозицию от политического процесса, но мало кого посадил в тюрьму – и то лишь после неудавшегося государственного переворота, в ходе которого он сам на короткое время был отправлен в отставку26. Сингапурский премьер Ли Сяньлун, блестящий технократ, выпускник Кембриджа, на своей странице в Фейсбуке публиковал фотографии рассветов и патронировал некоммерческую благотворительную организацию27. Партия «Народное действие», членом которой состоит Ли, на всех тринадцати парламентских выборах с момента обретения страной независимости получала более 89 % мест – результат, с которым может соперничать разве что всенародная поддержка КПСС28. При этом по данным Amnesty International, в 2015 году в Сингапуре был только один «узник совести» – шестнадцатилетний блогер, разместивший в интернете непристойный видеоролик с критикой покойного Ли Куан Ю29. Президент России Владимир Путин всегда отвергал любые подозрения в недемократичности своего режима, пока его обслуга без лишней суеты фабриковала дела против политических оппонентов президента. Все трое выступали за международную открытость своих стран, регулярно проводили выборы и гордились высокими рейтингами одобрения. На первый взгляд, между ними мало общего: латиноамериканский каудильо, сверхрезультативный интеллектуал, непроницаемый бывший разведчик. Но от этого параллели становятся еще более занимательными.