Сергей Гуриев – Диктаторы обмана: новое лицо тирании в XXI веке (страница 25)

В ГДР формально не было цензоров. Они и не были нужны – всю работу выполнял сам генеральный секретарь ЦК СЕПГ Эрих Хонеккер. Он «добросовестно и ежедневно вычитывал первые несколько страниц центрального органа партии, газеты “Neues Deutschland”», корректируя пунктуацию и стиль11. Все важные сообщения Хонеккер просматривал заранее вместе с начальником отдела агитации и пропаганды Иоахимом Херрманом. После их правки исправлять даже орфографические или фактологические ошибки было запрещено. Также, по слухам, генеральный секретарь лично выбирал галстуки для ведущих вечерних новостей12.

И в некоммунистических режимах диктаторы порой работали очень тщательно. Нацисты за первые 14 месяцев у власти остановили работу 1 000 газет и еще 350 редакций запугали до того, что они закрылись добровольно13. К концу второго года 40 различных государственных ведомств запретили более 4 000 книг14. В Испании по действовавшему до 1966 года приказу Франко любая печатная продукция, от газет до уличных афиш, подлежала предварительному согласованию15. Эстрадные певцы перед записью фонограммы песни были обязаны сдать ее текст на утверждение16. Хосе Мильян-Астрай, первый министр прессы в правительстве Франко, вызывал «несчастных журналистов по свистку, разражаясь истерическими воплями при малейшей промашке, грозясь расстрелять любого иностранного корреспондента, допустившего критику в адрес режима»17. Муссолини находил время вычитывать оперные либретто и сценические постановки18. Пиночет ликвидировал левые СМИ в Чили и направил цензоров во все газеты, журналы, на радио и телевидение. Его солдаты совершали рейды по книжным магазинам. Однажды они реквизировали художественные альбомы о кубизме, решив, что в них содержится пропаганда идей кубинской революции Кастро19.

Африканские правители тоже боролись с печатным словом. В 1968–1975 гг. президент Малави Хастингс Банда запретил 840 книг, более 100 журналов и 16 фильмов. Обладание книгой Джорджа Оруэлла «Скотный двор» приравнивалось к измене20. Международный общественно-политический журнал «Jeune Afrique» организовал иронический конкурс: какая из стран за первую половину 1978 года конфискует больше номеров журнала. Победил Заир и его президент Мобуту; на втором и третьем местах оказались Египет и Ливия соответственно. Алжир, Конго и Гвинея поступили проще: запретили распространять журнал в принципе. Редакция гордилась тем, что их издание стало объектом цензуры со стороны как марксистов (как «лакеи империализма»), так и их политических противников (как «подрывной левацкий элемент»)21. В ЮАР времен апартеида чиновники проверяли на благонадежность не только книги, журналы, фильмы и произведения изобразительного искусства, но даже футболки, брелки для ключей и магазинные вывески22.

Что именно искали цензоры? Во-первых, любые идеи, противоречащие идеологии государства или подрывающие его политический контроль. Но на практике не всегда было понятно, что попадает в эту категорию. В поздний период существования Советского Союза сам перечень запрещенных тем был засекречен, а у авторов – и иногда даже цензоров – не было к нему доступа. Но когда содержание таких перечней становилось известно, оказывалось, что они были на удивление подробными. Польская инструкция 1970-х годов запрещала упоминать статистику по ДТП, пожарам, утопленникам, болезням сельскохозяйственных животных, пищевым отравлениям, иностранному долгу и даже годовому уровню потребления кофе. А еще нельзя было одобрительно упоминать хиппи, даже в сюжетах о загранице23. Запрещенными темами для жителей Восточной Германии, среди прочего, были формальдегид, боулинг на траве, бульвары, киоски с сардельками братвурст, самодельные планеры и гонки Формулы-124. В Чили при Пиночете цензоры избавлялись от всего «непатриотичного», имеющего отношение к «террористам или коммунистам» или представляющего «угрозу национальной безопасности»25. По этому разряду, видимо, проходила фотография, на которой у министра внутренних дел была расстегнута пуговица: провинившийся журнал получил выговор26.

Думается, власти намеренно оставляли границы нечеткими – и подвижными, – чтобы держать людей в напряжении. Подобно Уинстону Смиту из оруэлловского Министерства правды, сталинские цензоры переписывали не только настоящее, но и прошлое. Опальных большевиков убирали с фотографий, упоминания о них исчезали из книг по истории. Цензоры перерывали фонды библиотек в поисках имен государственных деятелей, утративших доверие, чтобы замазать их черными чернилами27. Беспокоило их и то, что запрещенные фотографии могли остаться в старых газетах, в которые заворачивали продукты28. Ретуширование прошлого продолжалось некоторое время и после смерти Сталина. Когда в 1953-м расстреляли Лаврентия Берию, сталинского министра внутренних дел, подписчики Большой советской энциклопедии получили срочное письмо. Им рекомендовалось бритвенным лезвием вырезать в пятом томе страницы 21–24, а вместо них вклеить новые, высланные тем же письмом, с текстом о Беринговом проливе29. В издании 1971 года от Берии не осталось и следа30.

В 1930-е годы Сталин запретил двусмысленность31. Следовало обнаруживать и ликвидировать любую неоднозначность, включая типографические ошибки или внешнее сходство, наводившие на неподобающие мысли. Одну газетную фотографию большевика Михаила Калинина вырезали в последний момент из-за того, что на ней он был слишком похож на Троцкого32. Нацистские чиновники тоже вели охоту на вредительские изображения. Виктор Клемперер писал, что власти сделали перепланировку сквера на площади Бисмарка в Дрездене, потому что прежняя, радиальная сеть дорожек напоминала флаг Великобритании («Юнион Джек»)33. В Испании при Франко и в Португалии при Салазаре цензоры запрещали упоминания «забастовок в Греции, пыток в бразильских тюрьмах [и] антивоенных демонстраций в Индокитае», опасаясь, что люди проведут параллели с происходящим на родине34.

Во-вторых, всесторонняя цензура при диктаторах старой школы была вполне публичной. Она не только занималась блокированием сообщений: сама цензура была сообщением. Выбраковка «негодных» идей – как и проводимые режимом репрессии – превратилась в своего рода театр. Геббельс устраивал сожжения книг, во время которых студенты выкрикивали «огненные речевки» (Feuersprüche) и бросали «декадентские» книги в пламя. Радиостанции транслировали берлинское аутодафе в прямом эфире, а потом в кинотеатрах его показывали в новостной хронике35. Всего в стране прошло еще 93 публичных сожжения книг36. Похожие акции проводили разные диктаторы XX века. Революционеры Мао развели костер в порту Шаньтоу: в течение трех дней в нем сгорело 300 000 подозрительных томов37. Книги жег и Пиночет, и его аргентинские соседи38.

Цензуру не скрывали, она была обычной бюрократической процедурой. В Главном управлении СССР по охране военных и государственных тайн в печати (Главлит) работало около 70 000 человек39. По всей стране функционировали местные отделения; к редакции каждой газеты был приставлен цензор40. Ведомство действовало настолько на виду у всех и было таким вездесущим, что в русском языке появился новый глагол «литовать», то есть заверять у цензоров. Аналогичные порядки установились и в других коммунистических странах. При военных режимах в Латинской Америке цензоры тоже прочно обосновались в редакциях.

В-третьих, цензура в классических диктатурах часто сопровождалась неприкрытым насилием. Несчетное число художников и писателей сгинули в сталинских и гитлеровских лагерях. Использовали силу и другие режимы. В 1973 году, сражаясь за власть, войска Пиночета бомбили передающие антенны левых радиостанций41. В 1922-м, войдя в Рим, чернорубашечники Муссолини разгромили типографии оппозиционных газет42. В саддамовском Ираке на преследовании журналистов специализировался старший сын диктатора Удей. Больше пятисот авторов, репортеров и художников были казнены, а многие другие загадочно исчезли43. Одного несчастного журналиста арестовали и пытали после того, как он написал, что президента «заботят мельчайшие детали жизни в Ираке, даже туалеты»44. В Малави если головорезы президента Банды не могли найти выступившего с критикой журналиста, они мстили членам его семьи45. Смысл насилия в этом случае – как и любого насилия в принципе – состоял не в том, чтобы причинить вред конкретному журналисту, а в том, чтобы запугать всех остальных.

Наконец, хотя кого-то из диктаторов действительно могло страшить содержание книг, которые они приказывали жечь, в целом цензура служила для демонстрации силы и принуждения к единомыслию. Ставилась задача помешать людям узнать правду и помешать им ее произносить. В диктатурах страха цензура была рассчитана на деморализацию и сдерживание46. Слишком резкая реакция на непочтительное слово иногда смахивала на паранойю. Но и в ней была своя логика. Оставить нарушение без последствий значило проявить слабость. А у ошибок, попавших в СМИ, были миллионы свидетелей. Более того, все они знали, что и остальные их видели; такие промахи создавали ключевое условие для координации оппозиции – в теории игр это называется «общим знанием»47. В итоге тотальная цензура превратилась в ловушку: после того как она была введена, отказываться от нее было слишком опасно.