Сергей Горяинов – Золото тофаларов (страница 8)

— Пожалуй.

— И я вот нашел. — Шульц похлопал по белой твердой обложке.

«Острова Баренцева моря». Автор — Денисов Н. М. В середине небольшой книжки — блок фотографий. Полярная станция, собаки, белый медвежонок. На фоне этих стандартных декораций — десятилетней давности Шульц. Веселый и весь в мехах.

— Вот тебе с кем надо поговорить. — Шульц постучал по фамилии на обложке. — Профессор! Географ-этнограф. Уж он наверняка что-то подскажет. Хочешь, я позвоню?

— Звоните, Герман Карлович, звоните. Теперь мне позарез информация нужна. И карту эту я у вас позаимствую на время, можно?

— Да ради Бога, Сережа! Вы бы навещали почаще старика!

Я оставил его сидящим в старом, массивном кресле, в уютном красноватом свете лампы, за круглым старинным столом, с недопитой бутылкой коньяка, со старыми фотографиями, в окружении шкур, оружия и портретов бородатых полярников. Странная иногда бывает начинка типовых квартир в бетонных московских многоэтажках!

Вот теперь мне бы с Графом встретиться! Куда же он запропастился? Обещал же к Новому году приехать.

А Граф, оказывается, совсем рядом был, очень близко.

Глава 4

ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ УДАР

— Сергей! Вас Волков вызывает! — Начальник сектора, Старик Державин, положил телефонную трубку и подозрительно на меня уставился.

Ух, скверно день начинается! О моем существовании такой человек, как Волков, и знать-то не должен. Я ж один из нескольких тысяч инженеришек в этой конторе, а он — заместитель директора по режиму, полковник госбезопасности, я для него — чисто статистическая единица. Но знает он меня лично, увы, знает. Была история.

Год назад курировал я договор с Ярославским университетом. Копеечный был договорчик. Единственная от них польза — статью совместную в их сборник тиснуть, мне для диссертации публикации набрать нужно было. Принимал я ярославских командированных, работали они с документами в основном «СС», а документы эти все на мне числились. Молодые ребята — аспиранты, четыре человека, допуск у всех оформлен, серьезными людьми казались. Но случилось, что некоторые данные из моих «СС» списывали они «на карман» и неучтенный материал увозили в Ярославль. Ну как я за четверыми сразу мог уследить?

А у одного из этой четверки дружок-однокурсник по комсомольской путевке в органы ушел работать. И где-то по пьянке мой аспирантик и поведал близкому другу, как они работают с суперсекретной московской фирмой. Дружок-то не зря комсомольскую путевку получал — тут же доложил по команде. Звездочки, они даром на погон не прыгают. И мерзкие же были последствия этой горячей дружбы!

От «преступной халатности» до «измены Родине» — вот такой диапазон славные чекисты на нас отрабатывали. Для меня со Стариком Державиным еще хорошо кончилось — всего лишь премии лишили, выговор в приказе. И еще в обязательном порядке в первомайских колоннах трудящихся демонстрировать преданность делу рабочих и крестьян. А также бумагу специфическую мне предложили написать — обязательство докладывать о подобных случаях и вообще обо всем интересном. Перед кем обязательство, я думаю, пояснять специально не стоит. Но это — строго индивидуально, про Старика Державина ничего не могу сказать, предлагали ему, нет ли.

Так вот, Волков персонально со мной работал. Пару недель спустя по окончании следствия зашел я к нему по собственной инициативе. Договор-то с меня никто не снимал. Прикинулся я этаким шлангом, спрашиваю, что мне делать, если из Ярославля приедут или позвонят? Он пальчиками по столу побарабанил, поглядел на меня ничего не выражающими цинковыми глазами:

— Они уже не позвонят. Никому.

Вот так-то! Подальше от этих служб держаться надо, как можно дальше. Урок этот я твердо усвоил. Но — страна специфическая. Рано или поздно, а все равно столкнешься.

Иду я к Волкову на прием на директорский этаж и лихорадочно думаю, зачем же я ему понадобился? С Ярославлем дело давно уже закончено… И вдруг как удар — карта, черт! Не иначе, кто-то из топографов заложил. Скопировал секретную карту, вынес с предприятия. Ну все, последствия печальны.

Секретарь у Волкова — молодой парень в строгом сером костюме, спортивного вида громила.

— Проходите.

Проходим. В кабинете сам Волков под портретом Феликса и двое помоложе, их не знаю, но по виду из того же ведомства.

— Присаживайтесь, Сергей Александрович. Знакомьтесь, это товарищ с Петровки.

Волков нас представил. С Петровки? Вот те на! Слава Богу, карта ни при чем.

— Скажите, Сергей Александрович, вам знакомы эти телефоны? — Товарищ капитан Уколкин протянул мне листок бумаги.

Знакомы мне номера, знакомы. Сверху мой служебный, внизу мой же домашний.

— Кому вы их давали в течение последних трех недель?

Ну мало ли кому? Десятка два человек наберется, сразу всех не вспомнишь.

— Ладно, уточним. Вот такая запись вам знакома?

Пачка сигарет «Столичные». На крышке оба телефона зеленым шариком записаны. Моего имени нет.

— Нет, не припомню.

— Ну, хорошо. А вот этого человека знаете? Две фотографии на столе. Девять на двенадцать. Портрет. Анфас и профиль. Знаю, конечно. Выражение лица только странное. Глаза широко раскрыты, слишком как-то широко. Удивленное такое выражение.

— Это Граф. То есть Александр Шереметьев, отчества не знаю.

— Граф — кличка? Из блатных? Имел судимости?

— Да нет. Впрочем, насчет судимостей не знаю, он не рассказывал. Работали вместе на Севере несколько лет назад. Я думаю, в кадрах Ботуобинской геофизической экспедиции в Мирном есть его анкетные данные. А что, собственно, случилось?

— Неприятная вещь случилась с вашим знакомым, неприятная. На перегоне Домодедово-Москва-Павелецкая, рядом с железнодорожным полотном, вчера был обнаружен труп мужчины. — Уколкин тронул указательным пальцем фотографию анфас. — При осмотре ничего не обнаружили — ни документов, ни денег. Ничего, что помогло бы установить личность. Кроме вот этой пачки сигарет с телефонами. Первый номер привел нас сюда.

— Скажите, Сергей Александрович, вы разговаривали с покойным о характере вашей работы? — Это уже Волков вступил.

— Нет, ни в какой форме!

Содержание невзрачного листочка с собственной подписью я помнил твердо. Волков удовлетворенно кивнул.

— Сергей Александрович, мы просим вас помочь следствию. Нужно провести опознание. Товарищ полковник подпишет вам увольнительную. Наша машина у главного подъезда. Собирайтесь, мы вас у выхода подождем.

— Сергей Александрович всегда ответственно относится к исполнению гражданского долга. — Волков внимательно посмотрел на меня. Встал. Все поднялись вслед за ним.

За высокопарной фразой вполне угадывалось: «Помнишь, что подписывал?» Как же, как же…

За руль белой, ничем внешне не примечательной «Волги» сел молчаливый напарник Уколкина. Машину он вел очень спокойно, как-то по-пенсионерски, но до 54-й больницы мы доехали на удивление быстро. Только на пустынной набережной Архиерейского пруда он слегка притопил, и меня моментально вдавило в спинку заднего сиденья.

— Ну и движок у вас!

Водитель посмотрел на меня в зеркальце, улыбнулся:

— Это ГАЗ-2434. У-образная восьмерка, двести лошадей.

Любит парень свою машину. Тема есть.

Пока Уколкин ходил к больничному начальству, мы хорошо с его коллегой поговорили, почти на «ты» перешли. Версия у них была пока одна. Убийство с целью ограбления. Все забрали, даже часов не было на руке. И моя информация в эту версию укладывалась хорошо. На Севере человек работал, деньги большие получал, подпил в аэрофлотовском буфете со случайными знакомыми, болтовня и сгубила. И то, похвастаться Граф любил. Пассажиров его рейса надо проверять. Впрочем, сам рейс еще будут вычислять.

Откуда он мог лететь? А кто его знает? Мирный, Иркутск, Новосибирск, да хоть Анадырь. Ищите, ребята, ищите. Про Якутск я говорить им не стал. Своя версия уже начинала складываться.

Уколкин пришел с прозекторами, повели нас в морг. Лежит Граф на каталке, закрыт белой простынкой до подбородка. Глаза закрыты, знакомое лицо. Белое, как сама эта простынка. Составили протокол опознания, подписал я его.

— Как его?

— Ножом. Сзади, под левую лопатку. — Уколкин просматривал документы, собираясь укладывать их в кейс.

— Не ножом, нет-с, молодые люди, не ножом! — От невысокого старичка-патологоанатома исходил легкий приятный запах высококачественного спирта.

— Да ведь явно же не пуля? — Уколкин посмотрел на врача с недоумением.

— Холодное оружие, да-с, но не нож. Не хочу предвосхищать результаты экспертизы, но скорее всего это кортик!

— Кортик?

— Кортик, стилет. Четырехгранный клинок, с равными гранями. И не штык — грани явно остро заточены. Сантиметров тридцать длиной. Удар очень точный, я бы сказал, высокопрофессиональный удар.

— Вы судмедэкспертом работали?

— Нет, никогда. А вот часовых снимать приходилось. Полковая разведка, от Киева до Будапешта. Смею вас заверить, молодые люди, такой удар случайно не нанесешь, обучения это дело требует. Направление клинка, сила, скорость — все точно рассчитано. Смысл в чем? Моментальный шок! Ни рукой дернуть, ни крикнуть. Подумать о чем-либо и то не успеешь. И крови снаружи почти нет — внутреннее кровоизлияние. Поэтому и кортик выбран. Я вам говорю: и оружие, и рука профессионала.

— Может быть. — Уколкин пожал плечами. — Экспертиза покажет.