Сергей Горяинов – Золото тофаларов (страница 44)

— Без приисковых денег «Мираж» не пойдет, — заметил Уколкин.

— Я дам! — вступил Абашидзе.

— Условия? — спросил я.

— Пятьдесят!

— Ишь ты! Тебя Саманов на десять приглашал!

— Так это Саманов!

— Ну понеслось! — сокрушенно произнес Станислав. — Сейчас все передеремся!

— Надо у Гордона отступного взять, — подал трезвую мысль Уколкин. — Пусть забирает сибирские прииски, но пусть заплатит.

— Сколько возьмем? — спросил уже уставший улыбаться Абашидзе.

— Столько, сколько нужно для «Миража», — сказал Кедров. — Я думаю, это правильное решение. Гордон все же не дурак, ума хватит откупиться.

— Раз уж начали, давайте продолжать. Как «Мираж» поделим? — спросил я.

— Поровну, — вздохнул Абашидзе.

Кедров согласно кивнул. Уколкин как-то неопределенно махнул рукой — после, мол, разберемся, но вслух ничего не сказал. Переговоры с Гордоном поручили вести Кедрову — он после Саманова лучше всех владел информацией по всем подразделениям синдиката и наиболее аргументированно мог прижать эту черноглазую гадюку.

Похороны на Ваганьковском кладбище прошли спокойно и торжественно. Я особых пристрастий к этой церемонии не питаю, поэтому раньше других поспешил в «Можайский», захватив с собой одного необычного гостя, разделявшего мои стремления как можно быстрее покинуть последнее пристанище Саманова и вернуть себе душевное равновесие с помощью хорошей дозы алкоголя.

Полковник Генштаба в запасе Александр Вартанов знал Саманова по фронту и никакого отношения к золотому синдикату вроде бы не имел. Что-то, конечно, знал, о чем-то догадывался, как, например, о причине, заставившей Владимира Георгиевича сменить фамилию, но сам он в делах Саманова, кажется, не участвовал, в отличие от всех остальных, присутствующих на похоронах. Из всех гостей он был мне наиболее симпатичен, и потихоньку мы разговорились.

— Видите ли, Сергей, Володя был очень храбрый человек, очень! — рассказывал Вартанов. В его голосе прослушивался характерный акцент — он был наполовину армянин. — Наш комполка, Захарченко, очень его ценил. Под Кенигсбергом он поставил Володю командовать батальоном (так случилось, что повыбило всех старших офицеров), и Володя в течение суток сделал бешеную карьеру — от командира взвода до комбата; правда, и от батальона осталось-то не больше роты. И только он получил это назначение, как вдруг на наш участок приехала странная бригада — пять или шесть офицеров, среди них два полковника, а ниже майора не было никого. Для меня, ваньки-взводного, зрелище удивительное: на передке, на передовой то есть, такая кавалькада! Захарченко и тот войну майором закончил, а здесь — аж два полковника. Оказалось — адъюнкты академии Генштаба. Приехали решать учебную задачу. Силами нашего полка. А в условия этой задачи входила атака высотки как раз на участке батальона Володи. На этой высотке уже две трети этого батальона и полегло. Взять не смогли. А тут и снаряды у артиллеристов наших на исходе, нечем огневые точки подавить, Захарченко и пережидал.

Ну, а адъюнктам ждать недосуг — диссертации писать спешили. Странно, да? Война — и диссертации. Но было! Дали приказ атаковать — по их разработке, без артподготовки. Володя-то не первый день воевал, понял сразу, чем такая атака закончится. И отказался выполнить приказ.

Для того чтобы людей в атаку повести, смелость, конечно, нужна. Но, чтобы, находясь в здравом уме, отказаться выполнять приказ в условиях передовой, смелость нужна особая. Такой отказ был равнозначен приговору. Володе сразу посулили расстрел, и, поверьте, это была не пустая угроза. Но он уперся. Дело закончилось бы плохо, если бы не Захарченко. Он дал понять академикам, что в случае этого расстрела не сможет помешать снайперам, снайперам противника, разумеется, несколько сократить число настойчивых адъюнктов. Они правильно поняли намек и отбыли, попрощавшись весьма холодно.

— Да, — вздохнул я. — Он упоминал что-то о долге, который не сумел отдать. Очевидно, имел в виду этот эпизод.

Вартанов кивнул, медленно выпил рюмку «Смирновской». Я заметил, что алкоголь действует на него слабо, впрочем, и сам я почти не пьянел сегодня — сказывалась эмоциональная перегрузка последних дней.

— Странный конец для человека с таким характером… — хотел я было порассуждать о возможных причинах суицида Саманова, но Вартанов перебил меня:

— Ничего странного здесь нет. — Он вновь наполнил наши рюмки. — Просто король умер естественной смертью — от яда.

— Как это? — сразу не разобрался я в смысле этой невеселой шутки.

Вартанов внимательно посмотрел на меня оценивающим взглядом. Видимо, он колебался, и я решил его немного подстегнуть.

— Как прикажете вас понимать? Насколько я помню, вас не было у Саманова одиннадцатого сентября?

— Володя не мог уйти из жизни таким образом, — пояснил Вартанов свою мысль. — Он был не только смелым человеком, но и, как бы правильнее это сказать, фаталистом, что ли. Если угодно, считал, что его судьбой руководит Провидение, что она предопределена.

— То есть?

— То есть это было не самоубийство.

Я отметил, что в голосе Вартанова не было и тени сомнения.

— Для такого утверждения очень мало оснований, — осторожно заметил я.

— Я как раз и собираюсь заняться поиском этих оснований, — сказал Вартанов, помедлил и добавил: — И приглашаю вас составить мне компанию. Мне известно, что Володя возлагал на вас большие надежды, да и вы сами как будто испытывали к нему чувство симпатии?

Я согласно кивнул.

— Кроме того, — продолжал Вартанов, — я могу оказаться полезен для последнего Володиного проекта — «Мираж», кажется? Во всяком случае, он меня об этом просил.

Эге! Все же перебрал я в этот вечер. Заинтересованным лицом оказался товарищ полковник, а я не разглядел.

— Все это достаточно серьезно, давайте перенесем на завтра, — осторожно вышел я из разговора.

Вартанов достал дешевенький бумажник и протянул мне визитную карточку.

— Я буду ждать вашего звонка в течение трех дней. Потом уеду из города на месяц. Вы правы: все весьма серьезно, и, поверьте, позвонить мне — в ваших интересах.

С этими словами полковник откланялся и ушел из ресторана. Тотчас же ко мне подскочил Уколкин. Он был сильно под градусом.

— О чем это ты с ним говорил? — громко прошептал он, приблизив ко мне красное, потное лицо.

— Да так. Саманова вспоминали.

— Ты с ним поосторожней будь! — конспиративное шипение Уколкина прервалось длительной икотой.

— Ты бы спать пошел, что ли. — Я плеснул в стакан минералки, протянул ему.

Он оттолкнул стакан, вздохнул глубоко, прикрыл на секунду глаза. Когда он снова взглянул на меня, я поразился перемене — теперь он выглядел абсолютно трезвым.

— Я сказал — поосторожней с ним! — спокойно сказал он своим обычным голосом. — Старикашка хоть и на пенсии, но связи у него остались приличные.

— Он намекнул, что может нам пригодиться.

— Как бы мы им не пригодились, — процедил сквозь зубы Уколкин.

— Кому это — им?

— ГРУ. Вартанов в ГРУ лет тридцать работал. А может, и сейчас еще… консультирует.

— Да? Черт с ним! Меня больше волнует, что завтра произойдет.

— А меня — то, что не должно произойти, — загадочно сказал Уколкин, задумчиво глядя на дверь, за которой исчез старый полковник.

Глава 25

НАДЕЖДЫ УТОПАЮЩИХ

Конференция руководства синдиката, состоявшаяся на следующий день после поминок, закончилась полным нашим провалом. Люди Гордона времени даром не теряли — не только сибиряки, но и представители европейского филиала оказались запуганы до печенок. Все рассуждения Кедрова по поводу рациональной реорганизации добычи и сбыта встречались угрюмым молчанием — они были явно неубедительны на фоне прямых угроз физического воздействия со стороны Гордона. Все прекрасно понимали, что это не пустые слова — проклятый Аркадий располагал широкими возможностями для осуществления своих диктаторских претензий.

На наше предложение выплатить компенсацию этот гад ответил только своим замогильным смехом, а его адъютант Кучера, такой же мерзкий тип, как и хозяин, сделал в нашу сторону похабный жест. В этом самом Кучере я не без содрогания узнал того бородача в растянутом свитере, принимавшего трогательное участие в моем аресте в Тофаларии и во всех последующих событиях, вплоть до последнего боя в Гутарах. Именно он на моих глазах застрелил Гольцева и именно эту рожу я видел последний раз через прицел автомата. Теперь, правда, он был без бороды. Я твердо помнил, что не промахнулся тогда — должна быть моя отметина на шкуре этого подонка. По тому выражению, которое принимало его лицо, когда его взгляд пересекался с моим, нетрудно было сообразить, что он меня тоже узнал и теперь страстно желает обеспечить мое будущее совершенно недвусмысленным образом.

Полное крушение наших надежд на мирное развитие событий последовало после заявления Гордона о том, что Архангельск он тоже считает зоной своих жизненных интересов и требует, чтобы мы убрались и оттуда. Про проект «Мираж» он, слава Богу, ничего еще не пронюхал, но, к нашему глубокому изумлению, уже успел провести переговоры с архангельскими группировками, а эти гиены были сильно настроены против нас после грубоватой работы Абашидзе. Да, Гордона мы явно недооценили — определенными способностями к стратегическому комбинированию он, бесспорно, обладал.