1965. Лето. Пески.
Случилось горе. Умер кот Кузьма. Его похоронили под яблоней. Умер скворец с раной под крылом. Зачем он посадил его в коробку тогда… Может быть, он не умер бы на воле.
Скворца хоронили у забора. Завернули в тряпочку, а на могилке поставили крестик из палочек.
13 июля 1973. Пустой Брод.
Небо было раскаленным и поэтому белесым. Сегодня (а не одиннадцатого) отмечали день рождения Бориса Павловича, потому что все приехали. Настроение у него было почему-то скверное, хотя все убеждали, что тринадцать – хорошее число.
Осень 1973. Лужская городская больница.
Первое, что поразило, когда он увидел деда, было то, что тот был не брит. Седая короткая борода, нервные, бледные с желтоватым оттенком руки. Он улыбался. Они разговаривали, больной с соседней койки мешал, постоянно встревая в разговор.
2 мая 1974. Ленинград.
Бледное худое лицо, сгорбленный силуэт, белые, как будто покрытые пленкой глаза… Последнее время у него участились затяжные приступы сердечной астмы. Они пошатнули его память, но его разум мучительно боролся с этим недугом. Он забывал имена, путал слова, но сразу чувствовал, что говорит не то, и старался поправлять себя, постоянно извиняясь за свои нелепые ошибки.
Таким запомнился он и его отражение в тусклом коридорном зеркале.
3 мая 1974. Сертоловская учебка.
Казарма. На стене плакат: квадратного вида мужчина сидит за рулем комбайна, внизу надпись «Партия – наш рулевой».
4 июня 1974. Сертоловская учебка.
Всех выстроили на плацу. Молодые воины должны были смотреть, как командир части раздает грамоты и пожимает руки отслужившим. Солдат стоял в предпоследнем ряду строя.
Зеркальце, маленькое зеркальце выскользнуло из рук и разбилось вдребезги об асфальт…
Мой поезд ушел… Я стою на перроне.
Стою и смотрю неизвестности вслед.
Два красных огня на последнем вагоне
Исчезли в тумане. Исчезли – их нет.
Я помню, как все в этот поезд садились,
Кто раньше, кто позже, друзья и враги.
Я помню их лица, они мне не снились:
Движенье, смятенье, улыбки, шаги…
Шаги неизвестности. Все мы шагали,
Сначала пеленки, потом сапоги.
Мы что-то хотели, о чем-то мечтали,
Но кончилось детство. И снова шаги…
Шаги в никуда, как потом оказалось,
Мы шли ниоткуда, пришли в никуда.
Шагали мы прямо – что нам оставалось?
Но что же осталось? Сорняк, лебеда.
А я опоздал. И стою на распутье.
Дороги неведомы, ноги разбиты.
На камне одно только слово – «Забудьте».
Насмешка одно – ничего не забыто.
И стало вдруг тихо. Тоска подкатилась.
И мне показалось – предел наступает.
И ноги больные мои подкосились,
И солнце в глазах, затуманенных, тает.
Сознание вдруг помутилось, и стала
Везде пустота – в голове и вселенной.
И сердце стучаться во мне перестало,
Лишь звезды на небе и гулкие стены.
Но вот показалось мне, слышу – бубенчик,
Все ближе и ближе он, тонко звенящий,
И звук его звонкий, веселый, беспечный,
О чем-то неведомом мне говорящий.
И вижу – кибитка, лошадка гнедая,
Как видно, уставшая – вся в мыльной пене,
Мальчишка сидит – голова вся седая, —
Ручонки свои положив на колени.
Но вот поравнялись. И стала лошадка.
Мальчишка поднялся, поправил уздечку:
«Ну, что же, тебе, как я вижу, не сладко?
Садись, для тебя здесь найдется местечко».
И тронулись. Тихо. Лишь стонут колеса,
И сами собой опустились ресницы.
А там за окошком холмы и откосы
И голос какой-то неведомой птицы.
Дорога вилась и стучали копыта:
Забыто, забыто, забыто, забыто…
Что было – забыто, что будет – то будет.
Нас прошлое судит, нас прошлое судит.
Что было – забудьте. И прошлого нету.
Ведь это всего лишь мгновение света. 
