Сергей Гордиенко – Лилен Беляева. Мир печали и слёз (страница 2)
– Упокой, Господи, Василия, и другого Василия, и ещё Василия.
Затем шли Александры и Алексеи, а я думала, как Бог знает, какой Василий первый, какой второй, а какой ещё? Потом старалась понять, кто они эти Василии и отчего их трое, ведь я помнила только одного – дедушку. Как-то спросила:
– Неужели все умерли?
– Умерли, Лизутка, ох, умерли, – ответила бабушка и молилась о живых.
Более всего я любила наши поездки на кладбище в Петербурге и Ораниенбауме. Ехали сначала поездом, потом на конке. Всю дорогу бабушка рассказывала кто там похоронен. С кладбища торопились на поезд, но мне всегда хотелось опоздать, потому что тогда мы шли в кафе Андреева, пили бульон в чашках и ели кулебяку. Случалось, поезд уходил прямо перед нами и мы покупали пирожки на вокзале, а бабушка рассказывала о своём детстве в Архангельске. Её мама была из немцев, а сестра училась в Петербурге в институте. Бабушка вспоминала о празднике для детей в губернаторском доме в Архангельске:
– Жадные мы были, набросились на угощение. Запомни, Лизутка, самое отвратительное – жадность.
В пятнадцать лет я начала писать сказки, как Оскар Уайльд. Рассказывала брату Васе про невиданные цветы, распускавшиеся в оранжевых садах, про зарю, влюблённую в закат, и чудесных королевичей. Об одном из таких я мечтала, а тетрадку прятала. Но папа нашёл и с насмешливой улыбкой сказал:
– Что за чепуха?! Займись делом! Взрослая уже!
Мне стало обидно, покраснела от стыда и перестала писать сказки. Оставили меня чудесные видения, зори, цветы, королевичи…
Мой папа Михаил Николаевич родился в далёком 1868-м. Родился, чтобы стать и умереть военным. Сильный, крепкий, властный, с громким командным голосом. Как и многие Беляевы, закончил кадетский корпус, военное училище, академию, стал генералом и заслужил Георгиевское оружие с орденами. Потом гражданская, армия Деникина, Сибирский поход и взрыв бронепоезда на станции Борзя 8-го октября 1920-го. 52 года…
Мой двоюродный дядя Иван Тимофеевич Беляев проделал тот же армейский путь, хотя рождён был для другого. Невысокий, худой, болезненный, всегда в пенсне, вечно с книгами, он должен был стать профессором военной истории или этнографом, чем и занимался вне службы, увлекаясь горцами и индейцами. Столь добродушный, что пахал окрестным крестьянам поля, косил луга, собирал сено, а по воскресеньям приносил на кухню щи с пирогом и графин водки для больных, которых его бабушка Елизавета Леонтьевна лечила по лечебнику князя Енгалычева. Он даже говорил с крестьянами, цокая на псковско-новгородский манер:
– А цто, Никанор Ивановиц, ницаго не поделаешь! Цого быть – не миновать!
А я считала это глупостью и недолюбливала его.
Однажды мама за обедом сказала отцу:
– Приходила наниматься кухарка, какая-то особенная. Une histoire d’amour.
Так в нашем доме появилась украинка Поля. После обеда и мытья посуды, распустив длинную чёрную косу и надев чистое платье, приходила к нам в детскую и пела чудным, мягким, глубоким голосом. Научила и меня. Бывало, сядем рядышком и поём. Я мучила её вопросами, не совсем понимая украинские слова:
– Почему хочет чужую молодую жену? Почему не жить без неё?
К Поле приходил жених. Ради него, попавшего за рост и красоту к нам в Гатчину в синие кирасиры, она уехала из родной деревни и всё жалование отдавала ему. Они сидели на кухне, а я подсматривала. Мама не любила его. Я тоже, потому что когда он приходил, Поля не заходила к нам в детскую. А летом уехала к себе в деревню. Прощаясь, горько плакала и всех целовала. Но не прошло и двух месяцев, как получили от неё письмо с просьбой выслать денег на дорогу и взять обратно. И стало как прежде: песни, кухня, кирасир.
Но однажды Поля заболела, лежала в своей комнате для прислуги за кухней. Доктор говорил маме:
– Болезнь тяжёлая, держать в таком чулане никак нельзя.
– Перенести в кабинет или гостиную тоже никак нельзя! – почему-то резко возражала мама.
Доктор рассердился, а я тихонько пробралась к Поле. Красная, в бреду, она меня не узнала, а я испугалась и убежала. На следующий день мама велела запрячь лошадей и сама увезла её в больницу. Там Поля умерла. Отпевали в часовне. Мама кому-то горячо шептала, что во всём виноват кирасир – в деревне Поля родила дочку. А я всё думала, почему нельзя было перенести в гостиную.
Ах, как в мае цвела сирень! Белая сирень в белые ночи! Заполняла все закоулки нашей жизни. Ветки в окнах, букеты в вазах, на столах, комодах, этажерках! Дети гадали, обрывая лепесточки, а влюблённые прятали смущённые лица за душистыми ветками. В гимназиях экзамены, а тут сирень, да ещё соловьи! В руки просятся томики стихов Надсона, Апухтина и Алексея Толстого – тех, кого не проходят в гимназии, что особенно завораживает. Опомнишься – уже заря, но на душе чудесно, губы сами улыбаются, в голове лирика, а в глазах необоримый подростковый сон и не думается об экзаменах, а только о том, как бы не расплескав донести до подушки весенне-поэтическое наваждение. Едва не проспав, трясусь, запихивая за корсаж иконку:
– Господи, помоги! В субботу сплету гирлянду в церковь.
Грешный торг, не сразу плелась гирлянда. Но вот экзамены прочь, отцвела сирень, умолкли соловьи, ночи стали темнее, ушло наваждение.
Сижу в своей комнате с окном во двор. К крыльцу подъехал Георгий Фишер, только что сменивший форму реального училища на тужурку с малиновыми кантами института гражданских инженеров. Мы с ним часто вместе катались на велосипедах и подолгу беседовали. Что-то сказал горничной.
– К Вам, барышня Лилен!
– Я – социалист-революционер, – прошептал мне по секрету.
– Террор? – воскликнула я, ещё не зная, что много лет спустя послужу победившей революции и совершу тот гнусный поступок.
– В нём не обязательно участвовать, – протянул мне газету. – Открылись курсы для запасных сестёр милосердия. Бесплатные и разрешения от родителей не требуется. Поступайте непременно. Всё лучше, чем ничего не делать в родительской усадьбе. Моя тётушка Мария Александровна Раутиан пятидесяти лет, но уже учится там.
На следующий день я отправилась в Кауфманскую общину на Фонтанке и записалась на курсы. Шёл 1912-й год, сербская война, многие женщины записывались.
На следующий год Георгий стал моим женихом. Ходили в музеи, на выставки, говорили о симфонических поэмах и картинах ар-нуво Чурляниса, обсуждали тайны манящих и пугающих эскизов Врубеля и часами стояли в очереди за билетами на концерт Ирины Энери, слушая восхищённые рассказы о блистательном исполнении Шопена в Царском Селе и Ясной Поляне.
В 1915-м Георгия забрали на фронт. Вернулся тяжело контуженый. Приехал с фронта мой отец, чтобы устроить нам шикарную свадьбу. Утром суета, подруги и Беляевы из-под Пскова. На авто едем в тесную, темноватую церковь приюта императрицы Александры. В метрической книге делают запись:
Февраля, третьего, года 1916-го.
Жених: Прапорщик 11-й артиллерийской бригады 2-й батареи, Георгий Константинович Фишер православнаго вероисповедания, первым браком, лет 21.
Невеста: Потомственная дворянка, дочь полковника 11-й артиллерийской бригады, девица Елизавета Михайловна Беляева, православнаго вероисповедания, первым браком, лет 21.
Поручители по жениху: Потомственный почётный гражданин, инженер Василий Петрович Гундобин и Брат, студент Петроградскаго Политехническаго Института Александр Константинович Фишер.
Поручители по невесте: Потомственный дворянин Николай Михайлович Беляев и Лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады капитан Тимофей Тимофеевич Беляев.
Совершал таинство: Священник Михаил Николаевский с диаконом Николаем Мегалинским.
Вкусный обед на сорок душ, шампанское. В девятом часу мы с Георгием уезжаем в Гатчину. Торжественность, чинность и традиционность, которые отец постарался придать свадьбе, обязывали оправдать возложенные на нас ожидания в вере и “Домострое”. Родителей и старших родственников не интересовало, что жених – социалист-революционер, невеста учится на курсах, читает крамольные книги и по совету жениха разделяет его политические убеждения. Но мы выполнили всё, что от нас требовалось: визиты к родственникам на третий день после свадьбы и две “немедовые” недели в родительском доме мужа под насмешливыми взглядами его отца сатира-черносотенца и недовольные вздохи жены. Наконец, последний аккорд в установлении семьи – служба в церкви. Теперь, сквозь года, думаю: была мировая война и роскошная свадьба, была я невестой студента, тайного революционера, противника империалистической войны, а замуж вышла за прапорщика с солдатским георгием, трясущейся от контузии головой и катаром лёгких.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.