Сергей Голицын – Сказания о белых камнях (страница 9)

И, однако, даже в его объемистых томах я не нашел определенного ответа на вопрос: где же во времена Андрея Боголюбского ломали белый камень-известняк и как его доставляли? Камня-то требовались горы.

А название моей книги обязывало меня найти ответ.

В летописях я прочел о походе Андрея Боголюбского на Поволжское Болгарское царство в 1164 году. Князь отправился из Владимира со своей дружиной на ладьях вниз по Клязьме, Оке и Волге, захватив с собой икону Владимирской богоматери. Поход этот окончился решительной победой. Болгарская столица была разрушена.

В «Сказаниях о чудесах иконы Владимирской Богоматери» рассказывается, что Андрей наложил на болгар дань — с берегов Волги доставлять во Владимир белый камень для строительства церквей.

Это сообщение явно неверно. Ведь белокаменные здания во Владимире и в Боголюбове были построены еще за два года до болгарского похода. Как же так? Кузьмище Киянин ошибиться не мог. Очевидно, был виноват позднейший переписчик «Сказаний», который задолго до меня заинтересовался этим вопросом и вставил в текст свою версию.

Я продолжал доискиваться истины и в некоторых научных трудах прочел упоминания вскользь, что известняк мог добываться из каменоломен, расположенных на берегах Москвы-реки. Но это месторождение находилось уж очень далеко от Владимира.

А ведь всего в нескольких километрах от моего дома, от села Любец, вверх по речке Нерехте, близ поселка Мéлехово, находятся неисчислимые залежи известняка. Документально доказано, что в XVI веке в тех местах выжигалась известь для нужд суздальских монастырей. Но и за четыреста лет до этого там тоже мог добываться белый камень.

«Ну, конечно, — рассуждал я, — мелеховское месторождение известняка является ближайшим к Владимиру и к Боголюбову. По Нерехте камень сплавляли на утлых челноках до устья Клязьмы, так грубо обрабатывали, погружали в ладьи и доставляли вверх по Клязьме до места строительства. Значит, Любец мог возникнуть еще в XII веке как перевалочный пункт. А предание о заночевавшем под Любецкой горой князе Андрее остается красивой, но недостоверной народной сказкой».

Приехал я во Владимир и узнал, что местные музейные работники тоже заинтересовались вопросом, где добывался белый камень. Отобрали они образцы известняка из стен различных зданий XII века и отправили их в Москву, в Институт геологии Академии наук. Тамошние палеонтологи, то есть специалисты по окаменелостям, по древнейшим ископаемым существам, брались исследовать эти образцы.

Через неделю и я покатил в Москву. У меня за спиной в рюкзаке было несколько обломков камней из Мелехова.

Есть такие, существовавшие миллионы лет назад морские ракушки — фораминиферы, с виду очень похожие на рисовые зернышки. Институт провел тщательные микроскопические исследования всех полученных образцов известняка, в том числе и моих. И было доказано, что «рисовые зернышки» из камней, взятых с владимирских памятников старины, оказались одного вида только с фораминиферами из каменоломен у села Мячкова на Москве-реке, близ устья реки Пахры. В XV веке и позднее там брали известняк для строительства кремлевских соборов и других зданий белокаменной столицы.

Неужели камень доставляли столь дальним путем — на ладьях вверх по Москве-реке и по Яузе, далее в районе нынешнего города Мытищи перетаскивали волоком в верховья Клязьмы и снова спускали на ладьях вниз по реке? А зимою кони тянули тяжело нагруженные сани сто восемьдесят верст?

И, значит, в XII веке месторождения белого камня на Нерехте известны не были.

Так моя теория о происхождении села Любец сразу рухнула из-за каких-то «рисовых зернышек».

Я решил обратиться за разъяснениями к Николаю Николаевичу Воронину.

Мне давно хотелось познакомиться с выдающимся ученым, и вопросов набралось у меня немало. Но я чувствовал себя перед ним в общем-то дилетантом и все не решался к нему пойти.

А тут нашелся великолепный предлог: я понесу ему в подарок рукопись «Палеонтологические исследования образцов известняка с Владимирских памятников старины». Мне удалось достать эти пятнадцать страничек текста задолго до того, нежели Воронин мог их получить официально.

По телефону я объяснил ученому, в чем дело, и Николай Николаевич назначил мне свидание в тот же вечер.

Жил он тогда в тихом московском переулке близ Плющихи, на втором этаже старого деревянного дома.

Я позвонил. Мне открыл дверь пожилой плотный человек могучего телосложения, одетый в мягкий домашний костюм.

Он провел меня в кабинет, тесно заставленный шкафами с книгами, папками, картотеками. Сели в кресла напротив друг друга, обменялись первыми фразами. Живые глаза ученого внимательно смотрели на меня.

Неожиданно он сказал:

— Не могу больше терпеть. Покажите, что принесли. Это слишком для меня интересно.

И только, когда он прочел рукопись до конца, у нас завязалась беседа.

Он улыбнулся, когда я ему рассказал о своей неудаче с анализом известняков. Народное предание о том, что Андрею Боголюбскому место на высоком берегу Клязьмы показалось «любо», Николай Николаевич знал и раньше, и оно ему очень нравится, хотя, видимо, эта легенда более позднего происхождения. Но самое главное — ученый обрадовал меня, сказав, что, видимо, назвали село столь поэтично переселенцы из древнего города Любеча: это на Днепре выше Киева. В 1097 году там проходил съезд враждовавших между собой князей, и Владимир Мономах безуспешно пытался их примирить. Выходит, что мой Клязьминский Любец существовал задолго до того, как Андрей Боголюбский проплывал мимо него со своей дружиной^[14]. А месторождения известняка на Нерехте хотя, вероятно, и были тогда известны, но тот камень казался осторожным строителям недостаточно твердым. А в XII веке не боялись доставлять его издалека, даже с берегов Москвы-реки.

С тех пор я несколько раз приходил к Николаю Николаевичу. Приходил, чтобы рассказать о погибающих памятниках старины.

При виде страшных фотографий разрушений недобрым блеском загорались глаза ученого. Он обещал заступиться, помочь, звонил, писал куда-то… Убежденный атеист, он презирал тех недальновидных, которые, разрушая памятники старины, думают, что этим самым они борются против религии.

«Совсем наоборот, — писал он, — взяв на себя заботу об охране культурных сокровищ прошлого, мы снимаем с них религиозную скорлупу».

Он скончался в 1976 году. Но до конца жизни он везде и всюду настойчиво звал оберегать, восстанавливать, спасать погибающие памятники старины, в том числе и рядовые сельские церкви…

Заканчивая эту главу, хочу сказать: мне выпало счастье повидать всемирно известные соборы Франции — Парижской богоматери, Шартра, Реймса. К ним подъезжали и подходили туристы, прибывшие из многих стран, фотографировали их, говорили о них вполголоса, а то просто стояли, подобно мне, молча.

Невольно я сравнивал зодчество готическое с нашим.

Тамошние соборы поражают своей огромностью. Их острые шпили вонзаются в небо, словно кинжалы, по стенам внизу и выше, и еще выше, и на разных выступах тянутся ряды каменных статуй святых. Тамошние дома стоят вплотную, один к одному, а крыши на тех домах, покрытые красной замшелой черепицей, тоже щетинятся острыми шпилями. Нестерпимым холодом веет от той старины, прекрасной и одновременно строгой, но для нас такой чуждой.

А в древних русских городах, по берегам рек и озер высятся на просторе за каменными стенами и могучими башнями многие храмы — то гордые пятиглавые, то белые соцветия веселых луковок. Маленькие домики скрываются в зелени деревьев и кустов. А там, где на улицах нет асфальта, пробивается беспризорная травка…

Зато вот чем могут похвалиться французы: с великой заботой оберегаются у них древние здания.

Памятников старины во Франции сохранилось несравнимо больше, чем у нас. Древние замки и церкви, иные даже XI века, встречаются там повсеместно. И во многих поселках есть маленькие крестьянские дома, которым триста и более лет. Все это уцелело, потому что строилось из камня.

И не надо забывать, что во Франции не было таких опустошительных народных бедствий, как татарское нашествие, как польская интервенция XVII века. И последняя война мало коснулась Франции.

А у нас, за малым исключением, строили из дерева. Опустошительные пожары многажды раз уничтожали целиком наши города и селения. И поэтому то немногое, что дошло до нас с седых времен, надо беречь как величайшую драгоценность.

Золотые ворота

«Князь же Андрей бе город Володимерь силну устрои, к нему же ворота златая доспе, а другая серебром учини…» — так сухо и кратко сообщает летопись о строительстве новой крепости во Владимире.

Ворота, которые назывались Серебряными, до нас не дошли. Как они выглядели, мы не знаем, глава надвратной башни и воротные полотнища, по мнению ученых, были окованы оловянными или свинцовыми, чем-то украшенными листами.

И место, где стояли Серебряные ворота, тоже точно неизвестно. В конце тридцатых годов прошлого века было произведено спрямление идущей из Москвы через Владимир на Нижний Новгород печально известной дороги — Владимирки, по которой гнали в Сибирь каторжников. Следы фундамента Серебряных ворот надо искать не возле нынешней автострады, а где-то на южном склоне, на месте давно срытого вала.