Сергей Голицын – Сказания о белых камнях (страница 23)

В первые годы после убийства Андрея из-за смуты и междоусобий ослабла Суздальская земля, но при Всеволоде постепенно оправилась.

Всеволод пошел по стопам старшего брата. Лелеял он его заветные чаяния — объединить под своей властью все русские княжества. Но Андрей посылал свои полки на Киев и на Новгород, и терпели они поражения.

А Всеволод осторожен был, исподволь готовил войска, предпочитал переговоры, мирные пути к осуществлению своих замыслов.

В Киеве все сидел великим князем Святослав Всеволодович Черниговский из рода Ольговичей. За свою долгую жизнь довелось ему совершить много подвигов ратных, знал он и горечь поражений. Создатель «Слова о полку Игореве» любит и чтит его, неоднократно называет «Великим».

У него в Чернигове провел когда-то Всеволод четыре года изгнания. За то, что приют он там нашел, по гроб жизни благодарить бы надо.

До поры до времени мирно сидели оба князя — Святослав и Всеволод по своим золотым столам, добрыми грамотами пересылались.

За смерть свата Глеба Рязанского Святослав зло на Всеволода про себя держал. Никак нельзя было ему зачинать ссору с могучим князем Суздальским, во многих соседних с Киевом городах сидели враждебные Святославу князья — Мономаховичи.

Казалось, настал долгий, хотя вряд ли добрый, мир меж обоими княжествами.

Из Киева во Владимир шли товары заморские — ткани многоцветные, имбирь, перец, вино, хитрые изделия киевских златокузнецов. А из Владимира в Киев везли купцы меха собольи да бобровые, мед, воск, смолу, пеньку. И радовались такой торговле и купцы, и бояре, и ремесленники.

С каждым годом все могучее и богаче становилось княжество Суздальское, повелел Всеволод именовать свои земли, как и Киевские, «великим княжеством». И эту обиду вытерпел молча Святослав.

Захотел Всеволод под свою руку положить соседнюю Рязань, своего сына там князем поставить. А Святослав своего сына Глеба в Рязань на подмогу направил. Всеволод взял Глеба в плен.

Такого самоуправства Святослав допустить не мог. Помирился он с южными Мономаховичами и позвал на помощь половцев.

Великая сила полков нагрянула в пределы Суздальские. Загорелись деревни и посады. Было это зимой 1180 года.

Понял Всеволод: не удастся тянуть мирные переговоры, надо меч обнажать. Собрал он свои полки и пошел навстречу полкам Святославовым.

На реке Влене, в сорока верстах от Переславля-Залесского, встретились обе рати. Полки Всеволодовы встали на высоком берегу реки, полки Святославовы на низком.

Всеволод ждал, когда Святослав начнет по льду переправляться, а Святослав не решался — снизу на снежную гору лезть было несподручно и скользко. Долго стояли друг против друга полки. Суздальские воины подступили к шатру Всеволодову с таким речами:

— Мы не целоваться сюда пришли, а землю родную боронить. Ударим с горы на киевлян.

А Всеволод им говорит:

— Погодите, мы их пересидим.

Половцам надоело у костров греться да ждать обещанной добычи. Роптать они начали на Святослава.

Направил Святослав послов ко Всеволоду, как по обычаю тех времен князья друг ко другу направляли.

— Выходи на чистое поле. Биться будем. Бог нас рассудит.

Ни один князь на Руси никогда бы не решился поступить так, как поступил в тот раз Всеволод. Ничего не ответил он Святославу, а приказал тех послов связать и отправить во Владимир.

Ждал Святослав ответа и день, и неделю, и месяц, пока весенняя оттепель не наступила. Пришлось ему бросить весь санный обоз и с великим позором верхами на отощалых конях и пешими отступить. Пересидел-таки его Всеволод, и победа ему досталась бескровная.

Ни об одном князе столь почтительно не пишет создатель «Слова о полку Игореве», как о Всеволоде: «Не мыслию ти прелетети издалеча отня злата стола поблюсти. Ты бо можеши Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы выльяти!»

Конечно, это поэтический образ. Да, войска у могучего князя Суздальского было много. И потому склоняли перед ним свои гордые головы все князья русские и даже Святослав Великий, на Золотом Киевском столе сидящий, и даже далекие от города Владимира князья Галицкие.

Говорит о Всеволоде летописец:

«Сего имени токмо трепетаху вся страны и по всей земле изыде слух его».

Достиг Всеволод такого могущества не столько победами на поле брани, сколько осторожностью, обманом, посулами, подкупом.

Можно предположить, что подобно императору Византийскому, он редко показывался на людях. А коли ездил куда в походы ратные, в ближние города или на охоту, то выезжал на белом коне. А княгиня его Мария Шварновна ездила в золоченой колеснице, или несли ее на носилках. Сопровождавшие их бояре и дружинники были одеты в парчу, и каменья горели на их кафтанах и на конских сбруях. Никогда Андрей так богато не одевал своих приближенных. Во всем Всеволод хотел затмить старшего брата и сравняться в роскоши с византийским двором.

Андрея только после смерти стали называть великим князем, а Всеволод при жизни требовал, чтобы его наравне с Киевским так величали, чтобы все его родичи, обращаясь к нему, не смели бы называть его «брате», а только: «отче» и «господине»…

В 1194 году умер Святослав Киевский. Вновь пошли сменяться в Киеве великие князья, ни один из них долго не сидел на Золотом столе. Словно коршун за стаей куропаток, следил Всеволод за этими перемещениями, ссорил южных князей одного с другим; он знал — от их розни растет могущество Суздальской земли.

Так волею Всеволода сел на Киевском великокняжеском столе его двоюродный племянник и сват Рюрик Ростиславич. Летописец прямо говорит, что «посла великий князь Всеволод муже свое в Кыев и посади в Кыеве Рюрика Ростиславича». Чтобы удержаться в Киеве, Рюрик позвал половцев, и те сожгли стольный город, а Всеволод не однажды посылал ему на помощь полки суздальцев.

Он пренебрегал мнением боярским, редко звал их на совет, сам правил, сам вершил суд, в страхе и послушании держал бояр, но всякий раз после ратных походов на болгар, на мордву, на мелкие поволжские племена щедро одаривал их захваченной добычей.

О простом народе, о «черных людях» редко упоминают летописцы. Была «смута велика» после убийства Андрея Боголюбского. Было при Всеволоде после Владимирского пожара 1185 года народное колебание пространее и страшнее, нежели сам пожар.

Видимо, Всеволод считался с народом. В летописи сказано, что он «суд судя истинен и нелицемерен, не обинуяся лица силных своих бояр, обидящих менших и работящих сироты». Насчет суда истинного и нелицемерного лучше умолчать, однако, в иных случаях Всеволод действительно брал «сирот» под защиту от боярского произвола.

Летописцы захваливают, прославляют его, называют «миродержцем», «благосердым». Подобно брату Андрею, хорошо знал Всеволод, что союз князя и церкви — это сила грозная. Но старший брат всю жизнь враждовал с Киевским митрополитом, а младшего митрополит боялся. Подобно брату Андрею, не допустил Всеволод во Владимир епископа-грека, назначенного Византией, а своею властью поставил верного ему пастыря Луку. И митрополиту волей-неволей пришлось того Луку признать.

Андрей, особенно в конце жизни, был очень набожен, а Всеволод ходил в церковь, чтобы народ издали видел его, чтобы показать себя во всем блеске. Он понимал, что верующий народ в смирении своем будет почитать и слушаться его, богом поставленного властвовать на Владимирской и Суздальской земле.

Андрей искренне любил свою родину, любил все, что создали его зодчие из белого камня.

Всеволод, с детства мыкавшийся по чужим краям, вряд ли любил что-нибудь или кого-нибудь, кроме самого себя и своей власти.

Летописи упоминают, что он любил свою дочь Верхуславу. Но ее выдали замуж девятилетней за сына Рюрика Ростиславича Киевского, и девочка покинула отцовский дом. Где же тут любовь — один холодный расчет^[23].

У Всеволода было восемь сыновей, не сосчитать его потомков. Вот почему летописцы позднейших лет дали ему прозвание — Большое Гнездо. Но нигде не говорят летописцы о его любви к сыновьям, а о вражде со старшим сыном речь будет впереди.

Была у него одна любовь, хотя летописцы не единым словом не обмолвились о той любви.

Всеволод, надо думать, много читал. Из Киева, из Византии, от сербов, от болгар стекались рукописные книги в его княжеский дворец, но жаловал он не священное писание, а повести светские, сборники сказаний древнегреческих, персидских, сербских, армянских, грузинских. Назывались такие сборники — «Златоустами», «Златоструями», «Палеями».

Сидели на Всеволодовом дворе многие переписчики и с усердием похвальным переписывали для него редкостные книги, выводили на иных страницах золотом и алой краской затейливые заставки и буквицы с неведомыми чудищами и птицами.

Со всех концов земли Русской шли во Владимир сказители и, подобно соловью старого времени вещему Бояну, пели под перезвон гуслей стáрины о знаменитом пращуре Всеволода, о князе Владимире Святославиче Красное Солнышко и о его славных богатырях.

Случалось, Всеволод долгими зимними вечерами слушал гусляров и сказителей, и, верно, грезилось ему, придет время, и о нем, о его деяниях будут слагаться песни да старины.

Но в пламени многих пожаров погибли книги, а песни да старины давно позабылись. А может, вовсе не думал народ русский возносить хвалу князю Всеволоду Большое Гнездо, и растаяла память о нем в сердцах людских, как льдины весной.