Сергей Гирченко – ГЛАВНЫЙ КОНСТРУКТОР (страница 1)

Сергей Гирченко

ГЛАВНЫЙ КОНСТРУКТОР

Глава 1. Крым

1929 год. Гора Узун-Сырт.

Воздух в Коктебеле — густой, как мёд. Пахнет полынью, йодом, смолой от старых лодок и потом — не от работы, а от страсти. Здесь, на ветреных склонах, где чайки кричат, как сумасшедшие, собрались планеристы — чудаки, мечтатели, одержимые. Собрались, чтобы доказать — если есть крылья, человек может летать.

Кто-то грыз сухарь, кто-то тёр лоб рукавом, пачкая его машинным маслом.

Двадцатидвухлетний Сергей Королёв стоял на краю обрыва, не отрывая взгляда от планера, который готовили к старту. Он стоял, засунув руки в карманы, и следил за каждым движением, отмечал малейшие детали, будто уже видел, как эта штуковина полетит. В глазах — ни улыбки, ни восторга. Только расчёт. Приехал он сюда не отдыхать — работать.

Планеры стали его страстью ещё в шестнадцать лет, с тех пор как в Одессе он читал лекции по ликвидации «авиабезграмотности» и строил свой первый безмоторный аппарат К-5. Теперь за плечами были Киевский политехнический институт, Московское высшее техническое училище и, главное, знакомство с трудами Циолковского. Эти работы перевернули его представления о границе между небом и космосом.

В тот день на склоне горы под порывами ветра готовили к старту очередной планер. Королёв, сосредоточенный и молчаливый, проверял тросы, лямки, центровку. Вокруг толпилась молодёжь — приезжие и местные. Среди них выделялась девушка в выгоревшем на солнце шарфике. Она подошла несмело, спросила о технике пилотирования. Королёв пробурчал что-то в ответ, даже не взглянув.

Девушек здесь всегда хватало. Они приезжали на слёты, загорались небом, учились летать — и, конечно, влюблялись в этих бесстрашных планеристов.

— Говорят, вы лучший… — тихо сказала она.

Он на мгновение замер, затянул узел потуже и, чуть помедлив, ответил:

— Лучший не я. Лучший — тот, кто летает. А я лишь учу не падать.

Планер оторвался от склона — легко, плавно, будто птица. Королёв стоял внизу, задрав голову, и следил, как пилот ловит восходящий поток, набирая высоту. Он отмечал каждый манёвр, каждый крен, каждый изгиб крыла — не из праздного восхищения, а с расчётом инженера.

Где добавить жёсткости?

Как облегчить конструкцию?

Как убрать лишний вес, чтобы выиграть метр или два высоты?

Мысли выстраивались в чертежи.

Потом были другие старты, другие планеры — и среди них его собственные: «Коктебель», «Красная Звезда». Они летали лучше других, словно несли в себе часть его воли.

На «Красной Звезде» пилот Степанчонок впервые в СССР выполнил мёртвую петлю. Это был вызов гравитации.

Королёв стоял внизу и едва заметно улыбался.

Он знал: это только начало.

Вокруг царила радость — шумная, молодая, опьяняющая. Смех, песни, хлопки по плечам, жаркие споры о центровке и аэродинамике.

Кто-то из девушек пытался заговорить с ним — о полётах, о небе, о будущем. Он отвечал вежливо, но отстранённо, снова и снова возвращаясь взглядом к планерам.

Его мир был там — в линиях крыльев, в точном расчёте, в мечте о полёте выше и дальше.

Через много лет, когда он станет Главным конструктором, а та самая девушка Катя в выгоревшем шарфике возглавит министерство культуры страны, они ещё встретятся на официальных приёмах.

Она будет вспоминать Коктебель — ветер, море, планер над горами, юные мечты.

Он — кивать, не слушая.

Его мысли будут далеко — за облаками, за стратосферой, там, где начинается космос.

Для него важнее было не прошлое, а то, что ещё предстояло сделать: вывести человека за пределы земного притяжения и открыть ему дорогу к звёздам.

Глава 2. ГИРД

Москва, сентябрь 1931 года. Подвал на Садово-Спасской.

В подвале на Садово;Спасской воняло так, что слезились глаза: сырость, окалина, керосин, прогорклый чай в жестяной кружке, табачный дым и… надежда. Да, именно она — едкая, как нашатырь, и сладкая, как первый глоток водки после мороза.

На столе лежал двигатель, собранный в мастерских Осоавиахима из нержавеющей стали и бронзы: тяжёлый, блестящий, упрямый. Рядом — чертежи, испещрённые пометками, исчерканные, перечёркнутые, снова исправленные.

Королёв стоял у стола, склонившись над расчётами. Плечи напряжены, пальцы сжимают карандаш. Рядом возился Цандер — сутулый, с горящими глазами фанатика.

— Фридрих Артурович, так не пойдёт, — Королёв резко отодвинул чертёж. Голос прозвучал жёстко. — Тяжело. Не оторвётся.

— Оторвётся. Я рассчитал.

— Не оторвётся. Тяжело.

— Я рассчитал!

— Вы рассчитали идеальный вариант. Рай. А мы — в аду. — Королёв шагнул ближе.

— В реальности — лишний вес, плюс трение, плюс сопротивление. Нужно легче. Гораздо легче.

— Легче некуда. Это нержавейка. Мы и так взяли лучшее, что было.

— Значит, будем искать другой металл. Или менять схему. Полностью.

Королёв швырнул карандаш на стол. Тот покатился, оставляя царапину на чертеже.

Цандер поднял глаза. Взгляд тяжёлый, усталый — человека, отдавшего этому делу жизнь и вдруг почувствовавшего, что его ставят под сомнение.

В воздухе повисло напряжение.

— Сергей Павлович, вы молоды, — произнёс он медленно. — Я занимаюсь этим двадцать лет. Двадцать!

— И за двадцать лет ни одной летающей ракеты, — ответил Королёв спокойно, без злорадства. — А нам нужна летающая. Летающая и сегодня. Завтра. Через месяц. Иначе это просто чертежи.

Цандер хотел возразить — губы дрогнули, в глазах вспыхнул гнев, — но он махнул рукой, отвернулся и снова склонился над двигателем. Пальцы его задвигались быстрее, нервно.

Их ГИРД — Группа изучения реактивного движения — держалась на энтузиазме, вере, одержимости. Помещение — сырой подвал с протекающим потолком. Двигатели паяли из того, что удавалось достать, собирали по крупицам, как мозаику будущего.

Королёв метался по заводам, цехам, складам, заглядывал в каждый угол, где могла найтись нужная деталь. В наркоматах и военных учреждениях он уже не просил — требовал:

— Нам нужен алюминий! Листы, прутки, сплавы! Не на украшения — на ракету! Мы сделаем аппарат, который полетит выше любого самолёта.

— Вы фантазёр, товарищ Королёв, — отвечали ему. — Где мы вам возьмём алюминий? Да ещё листовой. Всё идёт на авиацию.

В подвале тикали старые часы. Цандер бормотал себе под нос, припаивая провод. Королёв снова склонился над чертежами — лицо напряжено, мысли уже далеко, за пределами подвала.

Он знал: победа будет не в кабинетах, а в цехах, в искрах сварки, в первых секундах полёта. И он добьётся этой победы.

1933 год. Накануне пуска.

Полигон под Москвой. Ночь. Сырость. Туман стелился по земле, цеплялся за одежду, обволакивал ноги. В свете прожекторов дрожали тени.

ГИРД-09 — первая советская ракета на гибридном топливе — стояла на примитивном стартовом столе, словно чужак из будущего.

Королёв обходил её, проверяя каждую гайку, каждый контакт. Пальцы скользили по холодному металлу. Рядом стояли Цандер, Тихонравов, Победоносцев — все молчали.

— Давление в камере? — резко спросил Королёв.

— Норма.

— Система зажигания?

— Готова.

Он отошёл на несколько шагов. Посмотрел на ракету.

Она была неуклюжей, с грубыми сварными швами, похожей на самодельную бомбу. Проволока, трубки, жестяные пластины — всё собрано на вере и упрямстве.

Но для него она была прекрасна.