Сергей Герман – Стукач (страница 2)
Своих дедушек и бабушек я никогда не видел. Они погибли задолго до моего рождения. Во время войны. Но не на фронте. И не в армии. Это была трудармия, которая была хуже тюрьмы. Если в тюрьму отправляли за преступление и по одиночке, то в трудовые колонны без исключения весь «провинившийся» народ. Весь! Без всяких скидок на партийность, гениальность, прошлые заслуги.
Это были точно такие же советские граждане, но этнически родственные тем, кто воевал с СССР – немцам, финнам, румынам, венграм, болгарам и прочим.
Ну а поскольку Советский Союз воевал почти всегда, то и недостатка в подозреваемых никогда не было.
В отличие от остальных репрессированных народов, потенциальное предательство советских немцев разоблачили раньше других и уже с конца 1941 – начала 1942 гг их колонны покорно потянулись на лесоповал и в забои шахт под лай овчарок и мат вооружённого конвоя.
В 1948 году советская власть решила добить всех советских немцев и одним указом приговорила их к ссылке навечно.
У меня дома хранятся копии дел моих родных тёток – Анны, Марии, Эрны, с их расписками о том, что они предупреждены о 20-и летней каторге, если убегут, улетят, уползут из своей тюрьмы. Самой старшей было тогда чуть больше двадцати. Младшей-шестнадцать.
Мама и папа так и не смогли получить никакого образования. Сиротство, интернат, ФЗУ. Потом тяжёлая работа на стройке отец- плотник, мама- штукатур.
И они вкалывали! Верили, что всё забудется и мы станем такими же как все! Полноценными гражданами своей страны.
Первую рюмку за праздничным столом всегда поднимали за то, чтобы не было войны!
Лучшими праздниками были те, что в ноябре и мае. Их ждали, как сейчас ждут Новый год!
Только уже став седым, я понял, как любил их в детстве. И сколько я недодал им тепла!
Несмотря на свою национальность ни папа, ни мама не говорили на немецком.
Откуда им было его знать и где на нём они могли говорить, если за любое слово на «фашистском» языке воспитатели в интернате били кулаками и лишали пайки.
Я знал, что я немец, однако был уверен, что все немцы живущие в Германии фашисты, которые убили миллионы советских людей и учить «фашистский язык» не рвался.
Нельзя сказать, что родители меня очень баловали или изводили нравоучениями. Они не проводили со мной все свободное время, не развлекали, не разговаривали по душам, не учили жить по заветам великого Ленина. Так было почти во всех семьях «работяг» нашего посёлка.
По моим наблюдениям, самое лучшее воспитание получают в тех семьях, где есть лёгкая небрежность в воспитании. Когда никто из под палки не заставляет пиликать на скрипке и не предрекает будущее нобелевского лауреата, а вместо этого дают возможность принимать самостоятельные решения и набивать шишки на собственных ошибках.
В воспитании подрастающего поколения нашего посёлка большую роль играла улица.
Она жила по понятиям. Все знали, что стучать, крысятничать и бить толпой одного это западло. Что слова «педераст» или козёл это страшное оскорбление, услышав которое в свой адрес надо убивать того, кто это сказал. Что нельзя задирать пацана, если он провожает девчонку. Нельзя косить от армии, плакать и бояться боли.
Шпана разговаривала на смеси обычных слов и блатной фени. Именно эти интонации я слышу теперь, когда нынешний президент России выступает с экрана телевизора.
Лагерную феню в посёлке знали все. Безрукие и безногие фронтовики, ветераны войск ОГПУ- НКВД – МВД и пенсионеры союзного значения.
Даже домохозяйки и поселковые собаки, крутящиеся у пивных точек и винных магазинов, понимали, о чём говорят субъекты с лагерными манерами и приблатненной речью.
Поселковые пацаны начинали курить с десяти лет, пить вино с двенадцати. С четырнадцати носили ножи и самодельные «мелкашечные» пистолеты. Шпану сажали. Но её ряды не редели. На смену мотающим срок, приходили их младшие братья.
Незначительный процент составляла поселковая интеллигенция – учителя, врачи, работники местного РОВД, секретарши суда. Это была местная аристократия.
Я рос вполне обычным молодым человеком. Не хорошим и не плохим. В меру выпивал. Периодически хулиганил, дрался и часто огорчал родителей. А ещё я обладал авантюрным характером и очень любил читать. Набор таких черт характера часто приводит к тюрьме. Я же попал в армию.
Не скажу, что мне повезло. Иногда тюрьма делает из человека личность, а вот армия – ломает. Но служить мне настолько понравилось, что после армии я закончил военное училище МВД СССР, а потом больше десяти лет отдал службе.
О том, что у меня неправильная национальность я впервые узнал наверное в первом классе.
У всех ребят в отличии от меня были понятные фамилии – Иванов, Вшивцев, Вычкина, Плешивых, Некрасов, которые происходили либо от имени, либо от прозвища человека. Так говорила учительница А у меня какая-то странная. Отчего она происходила непонятно. От названия страны Германия, что ли?
Этот вопрос мучил не одного меня. Мой одноклассник Вова Топинский спросил об этом учительницу.
Та ответила, – это потому, что Серёжины родители немцы.
– Немцы?… – переспросил Вова. Это те, которых мы победили? – В его голосе были слышны брезгливость и презрение. Я даже не понял, в чем дело, – почувствовал только, что во мне есть какой-то природный изъян, мешающий хорошему отношению ко мне остальных людей.
Я задумался. Почему мы немцы, если живём не в Германии и говорим по русски?
Спросил у папы, но тот как- то странно посмотрел на меня и не ответил.
И я почему сразу понял, что в этой ситуации совершенно ничего нельзя изменить!
А мне хотелось, чтобы меня любили все. Для раннего детства это вполне простительное чувство. Полная неосуществимость этого желания ранит меня до сих пор.
Вову Топинского я бил в школьном туалете уже в выпускном классе. У него были длинные волосы закрывающие уши и мелкие зубы как у грызуна. Я намотал его локоны на кулаки и макал его голову в унитаз пока он не начал плакать.
Вздрагивать и холодеть при слове «немец» я перестал только уже будучи взрослым. В детстве мне всегда казалось, что это оскорбление.
Только повзрослев я понял, что «немец» – это просто такая национальность.
Но во время семейных разговоров произнося это слово понижали голос. Впрочем, вслух его произносили очень редко: тема была не то чтобы запретной, а какой-то- непристойной. Как упоминание о какой-то стыдной болезни, о которой было не принято говорить.
Кое- кто из нашей молодёжи пытался пробиться в русские, не беря при этом фамилию и национальность жены.
Некоторым это удавалось и они получали паспорт с уже вписанной в него «русской» национальностью.
Говорят, что глава «Газпрома» Алексей Миллер искренне считает себя русским и возмущением отвергает слухи о своих немецких корнях. Он говорит всем, что его родители были русскими. И обе бабушки. И даже собака у них была ни какая-нибудь немецкая овчарка, а русская борзая.
Точно так же, кстати, не считал себя немцем патриарх Алексий II (Ридигер), предки которого по отцовской линии уже в 18 веке приняли православие, а по матери он просто был этническим русским.
Иметь немецкие корни и быть немцем – это, знаете ли, несколько разные вещи. Точно так же русским, а не немцем был православный царь Николай II, сколько бы немецкой крови не вычислили в нём приверженцы его немецкой составляющей.
Можно ли их за это осуждать? По-моему – нет. Это просто такая устоявшаяся привычка считать себя тем, кем ощущаешь.
Вот например мой пекинес почему-то ощущает себя кошкой. Моя собака обожает сидеть на подоконнике и мурчит, когда ей чешут за ухом.
Окончательной ассимиляции немцев в России отчаянно сопротивлялись лишь старики. Наверное, им просто было жаль своей молодости, оставленной в ГУЛАГе и трудоармейских колоннах по причине своей «неправильной» национальности. Может быть не давали покоя воспоминания о трагичной судьбе родителей, разоренных колониях и поселках, не заживала боль от оскорблений, унижений и ужаса расправ, которые они пережили.
Мой родной дядя, Карл Бетц, рассказывал, что в трудармии, а потом и в лагере его спасла профессия. От своего деда он научился катать бурки и валенки. Бурки из белой овечьей шерсти носили генералы, полковники и другое лагерное начальство рангом пониже, поэтому ему предложили записаться татарином. Но он отказался.
Не знаю, устоял бы я перед таким дьявольским искушением, если бы попал в такие же страшные условия.
Потом грянула перестройка.
Она покончила с равенством и братством. Кто был никем, тот стал ничем.
Всем перестали платить зарплату, все перестали возвращать долги. Страна поделилась на два лагеря. Одни стали воровать, другие превратились в тех, кого обворовывают. Украсть стало синонимом слова – «заработать».
Аспиранты и учёные переквалифицировались в рыночных торговцев, спортсмены в рэкетиров, офицеры пошли в таксисты и охранники.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.