Сергей Гандлевский – Незримый рой. Заметки и очерки об отечественной литературе (страница 39)

 Редко-редко – звук правдивой ноты.  В остальном – обман.  Выездной осколок фальшфасада,  Что тебя вело  По кругам имперского распада,  Сквозь добро и зло…  Если войско на плацу весеннем  Строится в каре,  Ничего, товарищ, не изменим  При плохой игре.  При плохой игре хорошей миной  Царства не спасешь,  И любая правда станет мнимой,  Превратится в ложь.  Прах войны холодной отряхая,  Лондоном дыша,  Понимал – игра была плохая,  Мина – хороша.  И еще случайное, другое,  Молния и гром.  Под одним зонтом над Темзой трое,  Под одним дождем.

И от этого невольничьего жизненного опыта и взгляда на вещи не избавиться, как от клейма, даже на старости лет и за тридевять земель. Есть у Межирова длинная баллада о службе в американской негритянской церкви – что, казалось бы, дальше от отечественной повседневности?! Но в финале внезапная отсылка к привычной советской газетной ремарке (“все встают”) придает стихотворению двусмысленное обаяние (“для тех, кто понимает”), делая поправку на очень специфическое прошлое лирического героя:

…В то же время в костеле со всеми поющими встану И услышу гитару, которая вторит органу, Или наоборот. И, раскачиваясь, пританцовывая вожделенно, Весь костел за коленом выводит колено, В духе битлзов поет… ……………………………….. Ксендз кончает пастьбу, и счастливое стадо Возвращается с неба на землю, испытывая торжество. Все встают, как у нас в СССР, говорят, и поют, что бояться не надо Ничего… ничего…

Драгоценный горький привкус привносят в балладу именно финальные строки, тщетно заклинающие страх – чувство, слишком знакомое выходцу из СССР.

Гражданская причастность к происходящему в стране и обществе может оборачиваться – и сейчас мы это на себе все сильней испытываем – скверным чувством, которое в теории права называется ненаказуемой виной: осведомленность о зле и невмешательство. Это чувство толкает на жертвенные эскапады, вроде пастернаковской публикации “Доктора Живаго”, которую Наталья Иванова назвала вызыванием “судьбы на себя”, или на решительный разрыв популярного советского комедиографа Александра Галича с официозом.

Как водится, виноватыми и ответственными за ошибки и преступления истории чувствуют себя не фактически виноватые и ответственные, а наиболее совестливые. И вот это, по‐моему, – подспудная драма Александра Межирова, и самые, на мой нынешний вкус, сильные его стихи имеют в подоплеке подобные тягостные переживания. (Эти переживания наверняка усугублялись ужасным биографическим обстоятельством: автокатастрофой, ставшей причиной гибели человека и сделавшейся “пожизненной мукой” Межирова.)

Так или иначе, но, скажем, рифмованный автобиографический очерк в 16 строк положен на довольно забубенный мотив:

“Все это трали-вали…” – думает он…

Юрий Казаков. Трали-вали

Сперва была – война, война, война, А чуть поздней – отвесная стена, Где мотоциклы шли по вертикали, Запретную черту пересекали Бессонницей, сводящею с ума От переводов длинных по подстрочнику, — Забыться не давали заполночнику Советские игорные дома. Эпохи этой банк-столы, катраны И тумбы17 – зачаженная подклеть, И – напоследок – страны, страны, страны В чужой земле, где суждено истлеть, А вот воскреснуть предстоит едва ли, — Неважно, кто меня перевезет — Ладья Харона или просто плот, А может быть, паром из “Трали-вали”18.

В приведенном выше стихотворении пытка бессонницей лишь поминается в сонме других жизненных напастей и превратностей, а вот это – из моих любимых – целиком посвящено блужданиям по пограничной области между сном и бодрствованием, а поскольку ум лирического героя заходит за разум, то в стихотворении на равных поминаются реалии переводческих поездок в Грузию и заоконная явь бессонной ночи:

Хоронили меня, хоронили