Сергей Гандлевский – Незримый рой. Заметки и очерки об отечественной литературе (страница 3)

           Уж никогда я не встречал. А голос            У ней был тих и слаб – как у больной…

Почти двести лет минуло с написания “Каменного гостя”, а реплики героев пьесы звучат так живо, будто в окно залетают! Скорей всего, они оставляют такое впечатление, оттого что принадлежат разговорной речи не только по словарному составу, который может со временем и состариться, а интонационно. Хороши в своей денщицкой здравости насмешливые комментарии Лепорелло к пылким бредням господина, немного напоминающие ворчание Санчо Пансы или Савельича из “Капитанской дочки”:

           Теперь которую в Мадрите            Отыскивать мы будем? Дон Гуан О, Лауру! Я прямо к ней бегу являться. Лепорелло                     Дело. Дон Гуан К ней прямо в дверь – а если кто‐нибудь Уж у нее – прошу в окно прыгнуть. Лепорелло Конечно. Ну, развеселились мы. Недолго нас покойницы тревожат.

И это местоимение множественного числа, до сих пор не переведшееся у заботливых мамаш!

Или кокетство Лауры с Гуаном над теплым трупом Дон Карлоса:

          И вспомнил тотчас о своей Лауре?           Что хорошо, то хорошо. Да полно,           Не верю я. Ты мимо шел случайно           И дом увидел.

А восхитительный приказ “Ты, бешеный! останься у меня…” – отданный, так и слышится, умопомрачительно-низким голосом! Но Дон Карлос, вместо того чтобы благодарить небо и пользоваться шальным везением – благосклонностью восемнадцатилетней красавицы, не находит ничего лучше, чем издать “глас, пошлый глас” здравого смысла, затянуть лейтмотив “Маленьких трагедий” – песнь учета и осмотрительности, этой, по Стерну, “добродетели второго сорта”:

             Ты молода… и будешь молода              Еще лет пять иль шесть. Вокруг тебя              Еще лет шесть они толпиться будут,              Тебя ласкать, лелеять, и дарить,              И серенадами ночными тешить,              И за тебя друг друга убивать              На перекрестках ночью. Но когда              Пора пройдет, когда твои глаза              Впадут и веки, сморщась, почернеют              И седина в косе твоей мелькнет,              И будут называть тебя старухой,              Тогда – что скажешь ты?

Нечасто за строкой какого‐либо сочинения угадывается непроизвольная мимика автора, в данном случае улыбка. Кажется, строчка “А далеко, на севере – в Париже…” – из таких. За окном‐то у Пушкина – непролазная болдинская грязь, сломанный забор, серенькое небо, кучи соломы перед гумном…

Лаура – прелесть; врет как дышит:

             Дон Гуан              Лаура, и давно его ты любишь?              Лаура              Кого? ты, видно, бредишь.

Несколько минут назад она говорила Дон Карлосу совсем другое, и вроде бы тоже вполне искренне, – стало быть, не врет.

Сцена соблазнения Доны Анны разыграна словно по нотам. Оба участника ее будто менуэт танцуют – фигура за фигурой. Чувствуется, что писано со знанием дела, это – “коварные старанья”, виртуозом которых нравилось слыть Пушкину:

               Чем меньше женщину мы любим,                Тем легче нравимся мы ей                И тем ее вернее губим                Средь обольстительных сетей.                Разврат, бывало, хладнокровный                Наукой славился любовной,                Сам о себе везде трубя                И наслаждаясь не любя…

Дон Гуан льстит Доне Анне подчеркнуто почтительной влюбленностью, чем усыпляет ее нравственную бдительность, расчетливо и исподволь прибирая к рукам неприкаянную вдовью душу:

               Я замолчу; лишь не гоните прочь                Того, кому ваш вид одна отрада.                Я не питаю дерзостных надежд,                Я ничего не требую, но видеть                Вас должен я, когда уже на жизнь                Я осужден.

Знакомый оборот речи:

               Я знаю: век уж мой измерен;                Но чтоб продлилась жизнь моя,                Я утром должен быть уверен,                Что с вами днем увижусь я…

Как раз на днях закончен “Евгений Онегин”, не пропадать же формулировке, тем более что она заемная – из романа Бенжамена Констана “Адольф”. (Это возвращает нас к проблеме сальерианства и ремесла!)

Вдова назначает воздыхателю свидание, причем не где‐нибудь, а у себя дома. На радостях Дон-Гуан отпускает казарменную дерзость4: