Сергей Галикин – Разлом (страница 1)
Сергей Галикин
Разлом
Часть первая
Темной, до непрогляда, мартовской ночью, когда пологие берега спящей реки уже томно туманятся по утрам, достаточно прогретые теплыми солнечными ливнями, когда сочно набухают, готовые вот-вот лопнуть, почки молодых прибрежных ивняков и когда грозно уже гудит в глубинах древний Дон под посеревшим и защербатившимся льдом, еще достаточно толстым посреди реки, но уже растворившимся по темным закраинам, раздастся вдруг где-то в ночной темени глухой и страшный удар, переходящий в низкий гул. Возникший где-то вдали, выше по течению, многократным эхом пронесется он по речной пойме, по ровному, еще заснеженному ледяному зеркалу, по окрестным займищам и прибрежным лескам, медленно уходя и раскатно удаляясь в туманные низовья.
Это могучая река, повинуясь своему вековечному закону пробуждения, взламывает тяжело сковавший ее ледовый панцирь, разорвав его твердь глубоким разломом где-то над самыми своими быстринами. Разлом этот тут же заполняется быстрой донской бирюзовой струей, ширится, грохоча и отрывая от монолитной еще вчера тверди сперва небольшие, угловатые куски, которые тут же подхватываются неумолимым течением и несутся, несутся вниз, кроша ломкие берега образовавшейся промоины, быстро расширяя ледовое русло и вот уже с канонадным грохотом пошел по реке, вздымая как пушинки, громадные ледяные крыги, ледоход – и уж никакие силы небесные и никакие силы земные не в силах уже остановить, сковать, закабалить вновь ледовыми оковами стремительно мчащееся по течению грохочущее крошево.
И еще не раз оглушительно ухнет и лопнет в ночном воздухе, а иной рыбак или мужик из иногородних, в низенькой своей лачуге над самым берегом взбунтовавшейся реки, спросонья хлопнув рукою по одеялу, поднимет голову и сонно скажет:
– Аль перезимовали, што ль? Тронулася река – то, Маруся!
Часть первая
Еще когда торопливо окапывались, обильно исходя терпким солдатским потом и негромко перебрасываясь редкими словами, разогнулся дядя Митя, укладывая желтоватый дерн на узкий бруствер неглубокого своего окопчика, оттер замусоленным рукавом гимнастерки катящиеся со лба теплые солоноватые потоки, оглянулся вокруг и, слегка сощурившись, всмотрелся в мерцающую голубоватую низину, на восток от позиции.
– Гляди, Гриша, где ноне командиры-то наши закапываются… Ить… Почитай, что на версту позади от нас.
–…А это, чтоб тикать сподручнее было! Ихнего брата немчура, в случай чего, на месте… И кончает, – Гришка, молодой, но уже успевший обзавестись семьей парень, рыжий, как зрелая рожь, медленно выпрямился и с ожесточением воткнул лопатку в сухую комковатую глину, – а Саакяну, так и вовсе, беда. А товарищу батальонному комиссару? У фрица ж все мы делимся на русаков и евреев, дядя Митя. Других нет. Тех за колючку, тех в расход.
– Не мели зря, годок. Ты ж там не был. Дай махры малость, – с низу, с первой линии окопов подошел низкорослый и коренастый Игнатка, тоже ихний, хуторской.
– Ага. Я – то не был, миловал пока Бог, сам знаешь. А вот во второй роте есть такой Фома, из шахтеров, ну, мышастый такой, редкоусый, так тот бы – ыл. Вчера ходили мы с ним в лазарет. Рассказывал кое – чего… В окружении был и в плен угодил даже. Говорит, он, фриц, то есть, построил всех, чернявых – кучерявых вывел – юде, мол! Те божатся, не юде мы ! – а он рази слышит? К стенке и в расход!
– Р – разговоры! Сухоруков! – комвзвода, нахмурившись, спрыгнул в окоп. Его посеревшее и исхудавшее за последние дни непрерывного марша, широкоскулое лицо было мрачным, легшая по широкому крестьянскому лбу морщина и заострившийся нос придавали ему суровую зрелость и только живо блестевшие глаза да легкий пушок на подбородке вместо мужицкой жесткой щетины выдавали в нем пока еще раннюю молодость.
– Так мы это… Готово, товарищ лейтенант. Ну и… Ить… Можно, значится так, и курнуть малость, – дядя Митя попробовал добродушно улыбнуться, – фрицем вот, пока и… Не пахнет!
Взводный молча похлопал зачем-то ладошкой уложенные комья глины с дерном и, поведя взглядом, тоже задумчиво всмотрелся в окапывающийся далеко позади комсостав полка. С запада тихий горячий полуденный ветерок гнал по бело – синему небу редкие легкие облака, юркие стрижи вились поодаль над откосным суглинистым берегом уже по – летнему пересыхающей степной речушки. Установилась необычная для последних дней оборонительных боев тишина.
– Тихо-то как… Будто бы и войны – то нет, – мечтательно закрыл глаза Николай Астахов, молодой, смуглолицый чернявый парень, то же из хуторских, только пришлый.
– Война-то, она конечно, еще пока… есть… Товарищ лейтенант, -беспокойно озираясь тихо проговорил Гришка, – а вот фронт… есть ли иш – шо? Ой… Нехорошая это тишина.
– Ты эти думки гони прочь, Козицын! У нас тут вот приказ держать оборону. И мы будем тут ее держать, понятно тебе? А где они, те фронты – не нашего ума дело!
– И ни тебе кухни, ни воды… Как те сироты казанские! – зло сверкнув глазами, сплюнул Игнатка, – пойти до дому пожрать, што ли? Тут уж и рукой подать… До дому – то!
– Ты, Игнат… Иди ячейку свою лучше заглуби еще. Тебе до дому пока никак нельзя, Игнат, – дядя Митя, с прищуром осматривая даль, усмехнулся в седоватые усы, – от тебя твоя Зинка, в случае твоей явки, и мокрого места не оставит. Голодная до мужика баба, она ить похужей фашиста будет!
Раздался дружный смех. Скупо улыбнулся и лейтенант:
– Никому с позиции не отлучаться! Я схожу к комбату, узнаю, что к чему.
– Так это… Товарищ лейтенант! – дядя Митя умоляюще взглянул на командира и тут же опустил глаза, – водицы бы… Там вон, – он показал рукой на северный склон кургана, – родничок есть. Мы, когда шли, видели, бьет из – под горы этой. Разрешите сходить… Фляжки понабирать?
Тот на минуту задумался. Лишние брожения личного состава в такую минуту вовсе ни к чему. Но боец, не имеющий запаса воды в бою тоже – уже не боец. Он отыскал глазами Бричкина, шустрого малого из старого состава.
– Рядовой Бричкин! – соберите все фляжки взвода и обеспечьте взвод водой!
Поснимав мокрые пропотевшие гимнастерки, расстелили прямо по сухой траве их сушить на солнцепеке. Пустили по кругу чью-то флягу с остатками воды. Сбоку и сзади окапывались так же торопливо другие роты их сильно поредевшего за последние дни полка.
Солнце уже томно клонилось к западу, когда откуда – то снизу, с прибрежных суходолов, донесся рыкающий нарастающий гул многих моторов, на горизонте задымилась пыльная круговерть, гонимая боковым ветром в пустую, с поникшими пожелтевшими займищами сухого пырея, степь. Взводный поднял бинокль и, щурясь от солнца, стал сосредоточенно всматриваться вдаль. Гришка, еще голый по пояс, выпрыгнул из окопчика, встал во весь рост, сдернул разношенную выгоревшую пилотку, тоже сощурился, приложив почерневшую ладонь ко лбу:
– Наши! Наши танки прут, я и так вижу. «Тридцатьчетверки». Э – эх! Наконец-то!..
Взводный угрюмо молчит, не отрываясь от окуляров, только слегка шевелятся его тонкие растрескавшиеся губы:
– Двенадцать, тринадцать…, гм…, четырнадцать. Все, кажется.
Он мысленно прикидывает расстояние до колонны, медленно оборачивается к бойцам и глухо, не своим голосом, говорит:
– Рассредоточиться по ячейкам, товарищи бойцы! Были они… Наши… Пока фриц им на башни… свой проклятый крест… Не нарисовал, – и дает бинокль Гришке, – на, полюбуйся на них теперь.
Гришка, разинув рот, молчит, потом у него срывается:
– С – суки, а… А ну, как повернут… На нас? Чем отбиваться – то, прикладами, што ль?
– Да на кой мы им нужны, сюды они не повернут, – дядя Митя спокойно перематывает прелую порыжевшую портянку, – пехоты ж нету. А… Без пехоты не полезут они. Не дураки ить… Они ить нынче о – о – он, – махнул рукой на восток, – к Волге – реке поспешают…
Танковая колонна, состоящая из трех «тридцатьчетверок» с крупными черно – белыми крестами на башнях – гайках, шедших впереди и одиннадцати легких немецких танков, направлялась по дороге у подножия приземистого степного кургана, мимо позиций полка, расположившихся на западном его склоне и хорошо видимых с дороги.
Вскоре она, ревя моторами и лязгая сверкающими гусеницами, в тучах желтоватой пыли, поравнялась, а затем и мирно миновала курган. Немецкие танкисты в черных круглых танкошлемах, тоже по пояс голые, высунувшись из люков, хохоча и горланя песни, махали нашим бойцам руками. Красноармейцы, теперь уже высыпав из укрытий, сжимая в руках винтовки, растерянно смотрели вслед быстро удаляющейся колонне:
– От те на – а – а…
– Чешут, как по своему огороду, твари!
– Погоди. За ними пехота идет. Те, значит, уже… По нашу душу!
В небе очень высоко завис корректировщик, лейтенант, перекрикивая соседних взводных, зычно дал команду:
– Взво – од! Слу – у – ушай мою команду – у – у !! В укрытие! – и, уже и сам спустясь в окопчик, искоса оглядывая небо, вполголоса добавил:
– Этот может и зайти – поздороваться…
Бойцы, рассредоточившись по ячейкам, мигом посуровели, затягивали мотузки касок, негромко, между собой переговаривались:
– Наши – то, танки, наперед выставили… Как издеваются. С – суки!
– У наших, брешуть, вроде броня потолще. Немец энто любит.
– На Сталинград прут, небось. А мы тута теперь, как сбоку припека.
– Ничего, стемнеет, снимемся и пойдем.